Часть 1
22 августа 2021 г., 21:23
- Ты хороший человек, Дилюк, - он шепчет вкрадчиво, тлеющим воском по покрытой мурашками коже; нажимает вызубренную комбинацию в слабых местах психики: называет человеком, - просто обстоятельства тебя вынудили стать плохим.
Оправдывает - словно он всемогущий покровитель, решающий, какие грехи более тяжелы иных. Словно вот он сам - прекрасный, по-человечески хрупкий - бессмертное, мудрое существо, а не Дилюк с его сверхчеловеческой силой, неубиваемым телом и разумом.
Ладонь в алых волос гладит - не менее и не более, чем послушную собаку. Рубины глаз отражаются каплей крови в кристально сапфировых.
- Лишь я делаю это по своему желанию, - ладони скользя под бледной груди, сладостно вычерчивая рельеф, - лишь мне отвечать за наши грехи.
Строит из себя жертвенника, являясь простым больным на голову человеком; и всё же, Дилюк падает в эту ложь так же радостно, как обхватывает теплую фигуру руками, утягивая на постель. Дело сделано, клыки не вырвешь из его рта, время не обернешь вспять, но как же приятно потешить комплекс жертвы его сладкими речами.
В этих сапфирах души - ноль. В них - мания, коррозирующая на её остатках.
В его холодном и безучастном к чужой боли естестве он бы был идеальным вампиром: вечно прекрасным, вечно ужасающим. Не казалось ничего Дилюку более правильным, чем мысль о том, что лазурь шёлковых волос развевалась на ветру тысячелетиями и миллиардами лет.
Он осмелился намекнуть когда-то, предложить обратить его. В ответ на предложение - снисходительный смешок и надменное лукавство глаз:
- Мне интересно, как бессмертное существо отреагирует на смерть своей любви.
Если бы вампиры могли краснеть, то уже сейчас алый обильно бы разлился по бледных щекам - от возмущения, от чужой жестокости, а - что самое главное - о том, что он для собеседника как раскрытая книга.
- К тому же, - говорит он, - бессмертие скучно. Будет обидно, если я не испытаю то, что испытывают мои жертвы. Что я не буду гореть в аду вместе с ними.
Даже у убийц - таких как Кэйа, и у монстров - таких как он сам, есть некое подобие справедливости: ожидаемой вселенской кары за грехи. Отличие от обычного люда тут только в том, что они этой кары не боятся.
Его отца ведь тоже убили, вспоминает он объятым ненавистью к себе сознании. Да, да, он помнит все, как будто то был вчерашний день. Но всё же все равно путается в этих слишком чётких, слишком резких отрывках, будто бы приукрашенных на самом деле для пущего драматизма его сознанием, а не действительностью произошедшего. И все же, искаженная смертью и воскрешением память раз за разом поднимает к девственно плеве нового вне-сознания поднимает замедленный кадр бесчинственной красоты.
Лиловые ресницы: на каждой из них по капли крови. Расширенная звезда зрачков, что вот-вот поглотит вселенную в своей безнравственной и бессмысленной жажде крови. Чёрная дыра, сияющая ярче любого солнца.
И помнит он, как ненавидел убийцу - ненависть почему-то затупилась с его обращением. Он помнит, как насмешливо убийца выглядел живым, окрылённым, умиротворённым, склоняясь узкими плечами над телом его отца.
- Я ещё не убивал вампиров, - к чему-то говорит его темнейшая ночь, горчайшая любовь.
Предложение пугающее, особенно от Кэйи, но Дилюк не боится совсем. Дилюк притирается ближе, как собака в поисках ласки, вдыхая тленный аромат с бархата кожи и вычерчивая руны губами на плечах.
Потому что Кэйа самый жестокий человек в этой вселенной, и он знает - намного больнее, намного, будет Дилюку наблюдать за окончанием его смертной жизни, а не быть убитым.
И если чему-то Дилюк научился за краткий период своей не-жизни, так это тому, что не только добро несет само по себе красоту. Хладнокровная ненависть к этому миру, нежнее и трепетнее любой любви, страстнее любой похоти.
Но ненависть эта не селит бабочек в животе, ненависть эта выращивает чайную розу с острыми шипами начиная с трахеи. Как обречённый смертельно больной он не выдерживает пути, куда ведут его сладкие поцелуи и слизывание росчерков алого со смуглых ладоней - как бездомная собака, протекшую сукровицу с выкинутого прокисшего мяса - Дилюк вваливается в чертоги божьи.
При виде хрупенькой монахини нет ни мысли о искуплении. Только о тонкой шее и о том, что он наверняка бы смог её убить без помощи Кэйи: она одна в огромном соборе, нежно протирает подсвечники. О том, как бы Кэйа им гордился.
Когда Кэйа разделывает мясо лицо у него яснее, чем у мученика на распятье. На нём - розовый фартук, будто копия из гардероба среднестатической американской домохозяйки 40-х.
Прошлый он бы никогда не преступил личные границы возлюбленного или возлюбленной. Но он больше не тот человек: поместье того человека - в пепле, а наследие рода - на сгоревших бесследно полотнах.
Дилюк запоминает укус этот сладостно, на последующие тысячелетия и перерождения: горькие лилии и острые шипы, ведь после перерождения лилии завянут. Кэйа смотрит на него слегка смиренно - ведь его силы не сравнимы с силами вампира, но также - покровительственно да гордо, будто бы он знал, что так и будет. Будто все было им же спланированно.
Темная кожа бледнеет под впившимися в неё руками Дилюка, но Кэйа настойчиво так и не теряет своей гипнотической притягательности, назло.
Дилюку интересно, понравилась ли Кэйе вампирская кровь.
Смерть ему к лицу. Но бессмертие, бессмертие делает его божьим подобием. Путь к церкви ему закрыт, но что же - он всего лишь создаст своего жестокого и непримиримого Бога.
