Панелька

Я, как всегда, стоял на своем балконе и курил. Ничего необычного, я это проделываю несколько раз на дню. Я не особо люблю выходить на улицу, но балкон люблю особо, ведь когда меня на нем нет, он пустует. Это, пожалуй, единственное место, где так остро ощущается мое отсутствие. Дома в моем районе в основном панельные, серые, располагаются близко и похожи друг на друга, так что при желании каждый может сравнить их с зубами какого-нибудь зверя. Вот только у меня никогда не возникало такого желания; это означало бы, что мы, вечные жители этих стандартных построек, в этом случае подобны червям, вызывающим зубной кариес и всякие другие неприятные вещи. Между тем большинство из нас совершенно безвредны, а некоторые и вовсе как я, — с трудом покидают свои четыре стены даже чтобы выкурить одну несчастную сигарету. Окна одной моей комнаты выходят на вечно пустующий двор, на котором в определенное время суток, если знать, когда смотреть, появляются разнообразнейшие личности. Я не так часто бываю на улице, но знаю, что под окнами первого этажа именно с этой стороны скапливается несчетное количество окурков, которые каждое утро упорно выметаются дворничихой. Во дворе же в это самое время, подметая землю хвостами и энергично работая носом, пасутся бездомные беспородные собаки. Сдается мне, они никогда ничего не находят и забредают на двор просто по привычке, наверное, чтобы порадовать меня своим присутствием и развлечь. За собаками все же интереснее наблюдать, чем за прохожими или стариками. Старики в этом плане совсем не похожи на собак, они никогда ничего не ищут и уж точно ничего не находят, не собираются никого радовать и вообще двигаться, так что, если бы я не знал и так, что на скамейках там – бабушки и дедушки, я бы не догадался, что они там есть. Двор пустует большую часть времени, не считая вездесущих быстроногих прохожих, пробегающих, будто насекомые, так, что их вскоре вообще перестаешь замечать. Они похожи друг на друга так же, как и панельки, с одною только разницей, что эти не сдвинутся с места ни под каким предлогом. Никто не может сказать, какой век им отмерен. С людьми, как мы знаем, не так. Но что-то я отвлекся. Балкон мой, на котором я имею удовольствие в летнее время проживать почти круглосуточно, практически соприкасается с балконом дома напротив, так, что я, протянув руку, могу их соединить. В детстве я был уверен, что этот балкон напротив принадлежит не другому дому, а является частью моего. Когда мы дети, все действительно принадлежит нам, так что я не ошибался. Теперь же я владею только двумя комнатами и двором, если угодно, потому что никому, кроме меня, нет ровным счетом никакого до него дела. Во все временам года мой балкон выполняет две важнейшие функции: место подкормки птиц и наблюдательный пункт. В наблюдательном поприще я достиг мастерства, я не только запоминаю необычные вещи, но и совершенно о них молчу. Здесь вы вправе посмеяться надо мной, забавный я человек, не правда ли? Ведь я говорю о них сейчас! Но нет, я совершенно не нарушаю установленные мною невидимые границы, писать – не то же самое, что говорить. Считая меня болтуном, дорогой читатель, ты, однако, окажешься прав, я действительно люблю поговорить, когда есть великодушный слушатель. Увы, но за мою жизнь великодушные птицы попадались мне намного чаще; говорить с птицами вы можете найти несколько странным, а я все-таки уважаю своих читателей. Как я уже сказал, балкон мой соприкасается с «соседским», иначе его не назовешь, так что при желании у нас с «соседом» могла бы быть общая пепельница. Я часто наблюдаю за его семьей, что уже само по себе странно, но все еще приемлемо, да ведь? Признаюсь, я иногда даже сравниваю себя с Богом, он тоже с любовью наблюдает, но ни во что не вмешивается и ни в чем не упрекает. Думая об этом, я отчего-то всегда ухожу с балкона. Так что не будем об этом. За своим соседом я стал наблюдать очень давно, так давно, что с трудом могу вспомнить, сколько поколений моих «балконных» птиц сменилось за это время. А сменилось их немало, это я могу сказать точно, потому что каждую из своих узнаю по окраске, а гнезда они всегда вьют неподалеку. Соседа описывать я много не стану, скажу только, что этот удивительный человек никогда, совершенно никогда не бывает один! У меня вечно не получалось запомнить всех его разнообразнейших знакомых, посещающих его дом в большом количестве чуть ли не каждый день. Жена его, удивительной миловидности блондинка, всегда улыбается, рада любым гостям и никогда не говорит громко, так что мне так и не удалось разобрать, о чем в их семье говорят за ужином. Говорит, кстати, в основном она, заставляя других смеяться и говорить тоже, так что за ужином они засиживаются допоздна. Есть в этой семье двое рыжеволосых мальчиков-близнецов в майках с английскими надписями и шортиках до колен. Их лисьи мордашки всегда меня умиляли, любопытный и озорной взгляд растягивал мои губы в улыбку, а их вечно разодранные коленки я всегда мечтал однажды сам смазать зеленкой. Лишь единожды, когда они поливали балконные цветы, а я от смущения и дикарской своей наружности скрылся почти полностью за шторой, мне удалось разглядеть цвет их глаз. Они были такого светлого каштанового оттенка, что на солнце казались оранжевыми, как шерстка лисицы. Мне казалось, что я уже не могу любить их больше, но как же я ошибался! У них были одинаковые вздернутые носики, всегда грязные под ногтями руки с длинными пальцами, растрепанные костры кучерявых рыжих волос лежали как придется и каждый день ложились по-разному. Они носили одежду разных цветов, один – желтого, другой – красного, и это смотрелось удивительно в сочетании с их дикарской наружностью. Одежду они вечно путали, так что в итоге у каждого она была двух цветов, и родительская затея различать их таким образом провалилась. Эти двое все делали одновременно и одинаково: кричали, говорили, спали, сидели, лежали, гуляли, просыпались, засыпали, смеялись и даже плакали, хотя это с ними бывало редко и всегда из-за сущих пустяков. Они напоминали мне двух солнечных зайчиков, хотя солнце посещало наши края очень редко, и казались чужаками среди бетонных зубов. Но они ничуть не посерели и не напоминали их, наоборот, от этого они становились с каждым днем только ярче. Это могло быть потому, что они никогда не оставались в бетонных зубьях надолго. Не находя их во дворе, я обычно ненадолго впадал в уныние, особенно угнетающее в зимние месяцы, а потом вновь переключался на их мать, тонкую и веселую женщину – голубоглазку, как и полагается любой блондинке. Улыбаясь, она демонстрировала заборчик ровных маленьких белых зубов и ямочку на щеке, но только с одной стороны. Ее волосы доходили до пояса, она редко распускала их, чаще собирая в хвост или шишку, чтобы не мешали работе по дому. Она всегда выходила к мужу, когда тот возвращался с работы, в халате, но с такой изящностью, что позавидовала бы любая средневековая герцогиня. Провожая его по утрам, она возилась с его галстуком чуть дольше необходимого, при этом всегда молчала и не смотрела на него вообще, только на галстук, хотя стояла ближе обычного. Наблюдая эту картину, я отчего-то всегда смущался; было ощущение, что происходит что-то очень личное, и от угрызений совести я ненадолго прекращал смотреть и поскорее находил себе какое-нибудь неотложное дело. Это напоминало бесконечный многосерийный фильм, который я вдруг ставил на паузу, чтобы осмыслить происходящее и пробыть в реальности хотя бы чуть-чуть. Со своими детьми эта женщина обходилась тоже по-особому: на ночь читала им сказки, в школу давала завтраки, перед уходом каждого целовала в лоб, никогда не путала их имена и не ругала за путаницу в одежде. Эти двое были слишком одно, это понимали все, даже я, тоже без труда различавший их. Я испытывал к этой семье почти что нежность, хотя «почти» — лишнее слово, я любил их, что бы ты теперь ни думал, дорогой читатель. Я никогда не говорил с ними, но, если бы и была такая возможность, я бы в их присутствии потерял дар речи. Да и стали бы они разговаривать со мной? Сосед мой на балкон выходил редко, и я уходил, едва заметив, что он собирается это сделать. Я просто понятия не имел, что ему сказать. Говорить о том, что я знаю о нем, очень глупо, он может не так понять, а говорить о себе я не хочу и не умею. Я ничего о себе не знаю, хотя прожил на этом свете не так уж и мало, и, как ни странно, ничуть об этом не жалею. Знать одного себя – слишком мало для человеческой жизни, в противовес знанию многих. Вот только совместить их, к сожалению, невозможно, так уж вышло. Поэтому каждому человеку дано выбирать. Я действительно знал многих в свое время, но, честное слово, мало кто был мне так близок и дорог, как эта семья. Это оттого, что, общаясь, люди говорят только о себе и не пытаются узнать друг друга. Если бы был у меня друг, клянусь, я бы ни слова не сказал о себе, а только бы слушал, тем более что я не могу сказать о себе ничего конкретного и считаю это совершенно правильным. Как видишь, милый читатель, я очень ко многому пришел, просто слушая и наблюдая, но ты, возможно, мне не веришь. Воля твоя, но весь мой рассказ, каждое слово в нем – чистая правда. Важно научиться верить тому, что тебе говорят. Люди умеют это еще с возраста, когда все принадлежит им, но потом теряют эту способность. Научись снова, никогда не поздно учиться! Мою историю можно продолжать бесконечно, не бывает такого, чтобы о людях, особенно таких, нечего было больше сказать. Но я уже порядком утомил тебя, милый друг, так что рассказ мой подходит к концу. Скажу последнее: любопытство – это на самом деле лучшее, что есть в людях, что есть в тебе, несмотря на все, что нам говорили в детстве. Ты поймешь, что я имею в виду, если только не убили в тебе интерес к жизни панельные леса. Так или иначе, заблудившись, ты всегда должен помнить, что ты не один, а лишь один из многих, а это значит, что человек в этом мире просто не может быть одиноким.