Ночь и день, свет и тень.

Раньше я не писал об этом, но я люблю говорить сам с собой. Я часто так делал раньше. Томми утверждает, что весь бред из моей головы я могу рассказать ему, но я только хихикаю, аккуратно вычесывая собак. Интересно, что бы было с миром, если бы люди умели читать мысли друг друга? Я спросил об этом Томми. — Не знаю, — ответил он, — наверное, это был бы либо очень хороший, либо очень плохой мир. В зависимости от того, что в головах людей. А почему ты спрашиваешь? Я посмотрел на него, закусив губу, как делаю всегда, когда погружен в свои мысли. Еще один факт обо мне. — Как-то раз я спросил маму, что такое любовь. Когда был еще совсем мальчишкой. Я не помню, что говорила мать, но к разговору подключился брат. Он сказал, что при расставаниях людям больно, так как страдает самооценка. Я до сих пор считаю эту мысль циничной. Я тогда сказал ему, что не понимаю, как можно сначала любить, а потом вдруг перестать. На это не ответили ни брат, ни мать. Он еще как-то сказал мне, что любовь крепчает, когда вы вдвоем против всех. Когда двое есть друг у друга, и больше никого. Сейчас мне кажется, что он говорил про себя и сестру. Ведь они до сих пор близки, как и в детстве, как и всегда. Томми смотрел на дорогу, но я видел напряженность в его позе. Я понял, что он слушает, но что сказать не знает так же, как и я обычно. Так что я продолжил: — Эдвард как-то сказал мне, чтобы я никогда не смел считать себя хуже других из-за любви. Чтобы не смел ненавидеть себя. Я это разговор до сих пор помню. — Хотел бы я познакомиться с твоим братом, Эд, хотел бы я действительно когда-нибудь сделать это. — Будет еще возможность, — пообещал я, — он точно приедет на мой выпускной. В тот день Томми впервые пустил меня за руль. Я не говорил вам, но во время наших ночных стоянок по пути туда, когда ему не спалось, он часто пробовал учить меня вождению. Учеником я был так себе, но Томми настоял, чтобы по этой пустынной трассе, на которую мы попали час назад, я ехал самостоятельно. Мы ползли как улитки, это правда, но Томми буквально светился гордостью, так что я не жаловался. Я слышал, как он сзади играет с собачками. Он прозвал их Мик и Сай; мы с Томми так и не смогли решить, какой щенок чей, так что они были наши общие. Стараясь держать руль ровно в трясущихся руках, я все же иногда прислушивался к разговору на заднем сидении. Говорил Томми, а щенки внимали. — Как вы думаете, маленькие создания, если я буду повторять вам что-то много раз подряд, вы станете воспринимать это всерьез? Я засмеялся и ответил за щенков: — Нет, Томми. Даже я не буду. Ты просто достанешь меня окончательно. — Вот именно. Сказанные много раз слова теряют смысл. Это как с той моей девушкой, помнишь? Я нахмурился. — Я не та девушка, Том. Тебе не обязательно повторять что-то миллион раз. Я услышу с первого. Томми перебрался ко мне на переднее сидение и посмотрел на меня критическим взглядом. — Если ты продолжишь так давить на руль, то мне придется учиться рулить силой мысли. Возможно, я еще не говорил тебе, но эта баранка чрезвычайно важна. Дай сюда, я покажу. Мы поменялись местами, и он методичным, непривычно серьезным голосом стал объяснять мне, как он говорил, «азы вождения». Я внимательно слушал. Солнце опускалось за горизонт.