Варька

— Дурочкой станешь, — предупредил он, насмешливо блестя глазами. — Так уж и дурочкой! — передернула плечами Варька. — Держи карман! Кружка жгла руки, Варька завернула ее в холодные листья конского щавеля. Вытянув сторожко губы и кося к носу глаза, она легонько потянула крепко пахнущий кипяток. — А, испугалась! — Сашка вдруг весело захохотал, довольный, что подурачил Варьку. — И ни чуточки! — сконфузилась Варька. — Видел, видел! — смеялся Сашка, прихлопывая по коленкам. — Подумаешь! Обыкновенная смородина. — То, что кипяток был заварен самой обыкновенной черной смородиной, даже разочаровало Варьку. — Думаешь, не знаю, где рвал? Возле Белых ключей. А я знаю, где ежевика. — Сам знаю. — А терн? — Какой такой терн? — не понял Сашка. — Синяя ягодка. С косточкой. — Колючий такой? Знаю. Сколько хочешь. — А свербига где, знаешь? Сашка замигал мохнатыми ресницами. — И не знаешь! — обрадовалась Варька. Она прихлебывала чай маленькими жаркими глотками, посматривая на Сашку сквозь душистый парок и торжествуя, что Сашка не знает свербигу. Сашка достал кусочек пиленого сахара, небрежно бросил в Варькин подол. Потом вытащил желтую, в пятнистых подпалинах лепешку, разломил на коленке и положил на траву возле Варьки. Ободренная Сашкиным угощеньем, она принялась за лепешку. Лепешка оказалась свежей, с хрусткой, поджаристой корочкой, и было вкусно запивать ее смородиновым чаем. Ее первая сковывающая робость перед Сашкой прошла, да и сам Сашка больше не смотрел на нее с пугающей настороженностью, и ей стало легко и хорошо. Примечая в Сашке все цыганское — его буйную черноту волос, диковатый, летучий взгляд, гортанную картавость речи, все то, что вызывало у деревенских девчонок непонятную ей самой настороженную неприязнь, Варька посматривала на Сашку с добрым участием, дивясь его притягивающей необычности. К нему как-то особенно шли и длинные, затоптанные на отворотах штаны, и жарко-красная майка, и этот огонь, игравший на каштаново-черных плечах влажными блуждающими бликами, и даже сама ночь, которую он коротал неспешно и деловито. — Саш, а ты откуда? — спросила она, думая о том, где он жил и вырос до того, как объявился в деревне. — Как откуда? — не понял Сашка. — Ну, где жил раньше? — А нигде… — Как это? — А так… Ездил. — Ну, а родился-то ты где? — А не знаю, — сказал Сашка с небрежным безразличием. — Тебе зачем? — Так просто… Чудно как-то… Та его жизнь была для Варьки загадочной и непонятной и казалась зря потраченной. — И в школу не ходил? — Какая школа? Говорю — ездил… — А что делал, когда ездил? — Что делал, что делал… Когда дождь — из кибитки смотрел. Когда вечер — у костра сидел. Когда на базар ходил — плясал. — И, усмехнувшись, добавил: — На пузе, на голове… — Как это? — удивилась Варька. — Покажи. — Что ты как муха… жж-жж… Чаю — дай, как жил — скажи, плясать — покажи… Музыку надо. Я без музыки не могу. Варька пошарила позади себя рукой, нащупала узкий листок лисохвоста, сорвала и, заложив между двух больших пальцев, поднесла к губам. В ее ладонях родился негромкий бархатистый звук. Белый конь приподнял жесткие изогнутые ресницы и сторожко шевельнул ушами. Набрав побольше воздуху и раздув щеки, Варька заиграла «Яблочко». Она дудела, покачиваясь из стороны в сторону, раскрывая и прикрывая ладошки и весело посмеиваясь одними только глазами. Лисохвост пел совсем как дудочка — нежно и чисто. Сашка некоторое время удивленно смотрел и слушал, губы его непроизвольно раздвигались и раздвигались, пока не прорезалась широкая белозубая улыбка. И вдруг, будто решившись на отчаянный поступок, он подскочил, утробно гикнул и частой дробью прошелся ладошками по коленкам. — Давай. В следующее мгновение он уже встрепанным бесом выстукивал пятками, пришлепывая и пришаркивая длинными обтопанными штанинами, бубня себе под нос какие-то слова, то ли просто так балабоня языком. Варьке было забавно и весело глядеть, как в красных отблесках огня смешно подскакивал Сашка, колотил себя с неистовой яростью то по выпяченному животу, то по надутым щекам. Вдруг он быстро нагнулся, уткнул голову в траву и, упершись в землю руками, задрал ноги. Сделав на голове несколько неуклюжих прыжков, Сашка опрокинулся на живот и, изогнувшись рыбой, завертелся на животе, подминая метелки травы. Наконец он подскочил, часто дыша и улыбаясь открытым ртом. Варька хохотала, пригнув голову к коленкам. — Чего смеешься? — спросил Сашка, сам хохоча и пьяно пошатываясь. — Тут плохо… трава мешает… И давно не плясал… разучился малость. Он отхлебнул из кружки остывшего чая и пошел собирать сушняк. Откинувшись на траву, Варька слушала, как где-то совсем рядом, за ближайшими кустиками бессмертника, деревянно поскрипывал коростель: кр-икр, кр-икр… Варьке чудилось, что это вовсе не птица, а сторож Емельян скрипит своей деревяшкой, ковыляет в лугах, ищет ее, Варьку, хочет загнать в тракторную будку. Но ей не хочется в будку и совсем не хочется спать. Вот даже ни капельки! И Варька, тихо посмеиваясь, загребла обеими руками и пригнула себе на грудь, на лицо гибкие шелковинки мятлика. Пусть Емельян пройдет мимо. Он не должен ее найти. Она глядела сквозь кружево тонких метелок в небо, вдруг проступившее после костра. Ночь сияла, искрилась щедрым, непрерывно струящимся лунно-голубым свечением, в логу звенели путами кони, и пьяняще пахло аиром, раздавленным конскими копытами. От этого ощущения ночной светлой земли Варька испытывала в себе радостную легкость и тихое ответное ликование. Пришел Сашка, сбросил вязанку сушняка, стал подкладывать и раздувать огонь. — Не надо, — тихо попросила Варька. — Давай посидим так. Сашка послушно присел на вязанку. Они молчали, прислушиваясь друг к другу. — Это твои лошади в логу? — спросила наконец Варька. — Мои. А что? — Просто так… Мало их осталось. — Четыре пары. И две на конюшне. — Что станешь делать, когда и этих сдадут? Тебе жалко, что лошадей не будет? Сашка захрустел вязанкой. — Я на трактор уйду, — глухо сказал он. — На трактор так не возьмут. Надо учиться. — А сколько надо? — с боязливой надеждой отозвался Сашка. — Семь классов. — Семь? Много… А у тебя сколько? — Девять… — Девять! — не поверил Сашка. — Сдам уток — в десятый пойду. — Зачем тебе столько? — Не знаю… Буду уток считать, — засмеялась Варька. — А у меня только два, — не сразу ответил Сашка. — Осенью в третий буду ходить. Три будет. Я в сельмаге книжку купил про трактор. Когда коней пасу — картинки гляжу. А слова не понимаю. Сашка замолчал. Было видно, что он всерьез огорчился. — А ты пока сказки читай, стихи, — посоветовала Варька. — Тогда и про тракторы поймешь. — Я читаю… Сашка потянулся к котомке, вытащил и подал Варьке маленькую книжечку. — Вот… Открыв книжку и повернув ее к лунному свету, Варька узнала пушкинские поэмы. Она узнала их как-то сразу, еще до того, как разглядела название, — одним только беглым взглядом на стройные, точеные колонны стихов. Она перебирала страницы, и в ней непроизвольно, сама собой, рождалась какая-то неуловимая, светлая и высокая музыка. Совсем так, как звучно начинала петь для нее одной та самая скрипка, которую она каждый раз видит на гвоздике в сельмаге........