Однажды ты не сможешь спасти меня

      Это случалось уже который раз. Одно и то же.       Куникида не знал, почему постоянно шел на поводу у своего напарника. Все эти походы в бар, чтобы забрать пьяного Дазая по вечерам после работы и выходным, никак не вписывались в его картину идеального мира. Их не было в расписании, Куникида никогда не заносил их в блокнот, предпочитая делать вид, будто их и вовсе не существует. Однако они были. Регулярно видя синяки под глазами у своего напарника, его неспособность писать отчеты из-за головной боли, однажды Доппо просто не выдержал, понимая, что должен с этим что-то сделать. Оправдывал себя тем, что такие меры нужны исключительно ради работы и, на самом деле, он не волнуется о Дазае. Хотя, выяснив, что почти все свое свободное время тот проводит за выпивкой в баре, Куникида волновался.       Он не обманывал себя тем, что будет просто. Прекрасно понимал, что недостаточно взять Осаму за шкирку и отвести домой. Это решало лишь следствие, но никак не проблему. Как избавиться от нее Куникида не знал. Даже не имел никаких предположений. Он не мог повлиять на Дазая, никакие его уговоры не действовали. А попытки найти причину столь деструктивного поведения приводили в тупик. Куникида был готов почти что сдаться. Больше невыносимо было видеть пьяного Дазая, тащить его в квартиру, иногда свою, попутно не давая приблизиться к мостам и окнам.       Куникида соврал бы, сказав, что пристрастие Осаму к самоубийствам, совсем не настораживает его. Внешне он никак не показывал это, предпочитая думать, что это всего лишь дебильный юмор Дазая. Но, в очередной раз не давая ему прыгнуть вниз с высоты, Доппо волновался, что однажды не сможет его спасти. Но, как и с алкоголем, ничего не мог сделать с этой проблемой. Порой Куникиду до ужаса бесило его собственное бессилие.       Но, к сожалению, единственное, что он мог — это не давать Дазаю совершать глупости, жертвуя своими нервами и свободным временем. Впрочем, такая цена его устраивала. Хотя, скорее, он просто не задумывался о том, что теряет, раз за разом спасая Осаму. Но если бы у Куникиды спросили, что он выберет: свободное время и спокойные нервы или жизнь своего напарника, он бы даже не задумался над ответом. Потому, что он был таким человеком. Вроде, это называется «правильный». Или потому, что Дазай имел ценность для агентства.       Или потому, что Куникида любил его.       Симпатия была всегда. Пусть Доппо этого никак и не показывал, предпочитая делать вид, что Осаму его раздражает. Надеялся, что Дазай сделает какие-то выводы и попытается стать лучше. Не помогло, конечно. Но Куникида смирился. В конце концов было что-то забавное в поведении Дазая: привычка дурачиться, идиотские шутки. Правда, Доппо слишком быстро понял, что это не смешно. Осаму хорошо прятал боль за широкой улыбкой, но Куникиде удалось ее разглядеть.       Наверное, он хотел помочь. Впервые столкнувшись с тем, что его напарник пытается убить себя, он испугался, причем сильно. Поначалу казалось, что шутки про самоубийство — просто шутки, но потом Дазай накинул петлю себе на голову и толкнул ногами табуретку. Веревка порвалась. Осаму сидел на полу и говорил что-то о том, как ему не везет. Злился, что умереть все никак не получается. А Куникида просто стоял в дверном проеме и слушал, как сильно бьется его сердце.       Впредь он стал куда более внимательным. Жаль только, что так ничего и не смог сделать. Куникида правда пытался говорить с Дазаем, предлагал ему помощь, сперва советуя пойти к психологу, потом сказал, что и сам готов выслушать. Но Осаму отмахнулся, лишь, как всегда, посмеявшись.       Очень скоро Куникида понял, что он может только быть рядом. И все. Либо так, либо никак. Если Дазай не захочет принимать помощь, едва ли удастся заставить его насильно. Поэтому Доппо, просто смирившись, забирал его из бара, приводил к себе домой, наливал горячий чай и просил Дазая не убивать себя хотя бы сегодня. На более длительный срок тот обещаний не давал.       Куникида искренне пытался что-то сделать. До поздней ночи читал статьи о том, как помочь людям, желающим совершить самоубийство. Использовал некоторые советы оттуда. У Дазая это, в большинстве случаев, вызывало усмешку. Хотя, будучи пьяным, он позволил Куникиде обнять себя. Доппо где-то вычитал, что тактильный контакт помогает справиться с душевной болью. Осаму слишком много выпил и слишком устал, чтобы сопротивляться. А еще это было приятно, мягко, тепло. Дазай уронил голову на плечо Куникиды, обнял в ответ. Так они и стояли в маленькой спальне последнего, не произнося ни слова. Потом Осаму ушел спать на диван. Куникида попробовал с ним поговорить на следующее утро, но все также безрезультатно.       Объятия вошли в привычку. Конечно, Дазай сопротивлялся, когда был трезв или недостаточно пьян, но в итоге все равно сдавался. Они не говорили об этом. Как не говорили и о поцелуе.       Куникида понял, что что-то чувствует к Дазаю задолго до того, как это случилось. Нет, то была не влюбленность в привычном ее понимании, даже не дружба, скорее привязанность. Должно быть, нечто подобное возникает между родителями и детьми. Чувство, вызывающее необходимость защищать и заботиться. Некая щемящая нежность в груди, что возникала всякий раз, стоило Доппо прижать Осаму к себе, почувствовать его тепло, услышать, как бьется сердце. Куникида никогда не думал ни о чем подобном, предпочитая считать, что, несмотря на все странности их отношений — они друзья.       Куникида совсем не ожидал, что Дазай поцелует его. Но это произошло. Губы Осаму были сухими и холодными, он целовал не грубо, но и не нежно. Прошло пару секунд, прежде чем Доппо оттолкнул его. Дазай пьяно смеялся, будто случилось что-то забавное. Куникида вспомнил все те случаи, когда Осаму говорил о том, что он любит девушек. Не хотелось верить, что он соврал, но второй поцелуй породил еще больше сомнений. Наверное, дело было в алкоголе. Или еще в чем-то. Происходящее у Осаму в голове, вероятнее всего, не понятно даже ему самому.       — Эй, не отталкивай меня, — сказал тогда Дазай, — давай договоримся. Ты целуешь меня, а я не убиваю себя. Выгодная сделка, разве нет?       Походило на шантаж. Куникида понимал, что Осаму не в состоянии просто попросить, сказать, что ему не хватает тепла и поддержки, поэтому, возможно, действует так. А еще Куникида понимал, что прожил достаточно, чтобы разобраться в себе и понять, что все те требования к идеальной девушке, что он записал у себя в тетради, применимы не только к девушкам. Доппо поцеловал Дазая. Это не казалось чем-то правильным, это казалось необходимым.       Разговор на утро привычно ничего не дал. Куникиде следовало перестать надеяться на диалог с Дазаем. Но он надеялся, все еще пытаясь выяснить причины, по которым Осаму хочет покинуть этот мир. Хотел помочь.       Действия помогали куда лучше слов. Объятия и поцелуи успокаивали Дазая. Доппо чувствовал, как тот начинает дышать ровнее и уже не рвется к распахнутому окну. Сам Осаму этого не признавал. Он вообще ничего не признавал. Для него происходящее — не более, чем способ развлечься. Так он думал.       А Куникида привязался. Может даже влюбился. Как-то пропустил тот момент, когда Осаму стал занимать почти всего его мысли. Жаль только, что сопутствовало этому состоянию не приятно чувство счастья, а постоянная тревога. Когда Дазая не было рядом, Доппо не мог думать ни о чем, кроме того, где он и чем он занят. И в мыслях было лишь одно — только бы он не успел ничего с собой сделать.       Зависимость — вот на что все было похоже. Как наркотики или сигареты, только боязнь, смешанная с любовью. Куникида хотел бы никогда не встречать Дазая. Хотел, чтобы ничего этого не было. Но судьба решила иначе.       А для Дазая по-прежнему ничего не происходило. Может, ему и нравилось быть с Куникидой, но каждый раз он возвращался к себе в квартиру. Желание быть в одиночестве, граничащее с мазохизмом всегда побеждало. На предложение Доппо съехаться он посмеялся в своей привычной манере. Куникида полагал, что сможет помочь, если они будут рядом всегда. Для Дазая же ничего не происходило.       Даже когда они зашли дальше поцелуев. Осаму вроде как сам настоял, а вроде как позволил этому случится. На самом деле, то был лишь вопрос времени. Куникида был нежен, заметно волновался. Его кровать была намного мягче дивана. Дазай шутил что-то насчет того, что в следующий раз он будет сверху и охотно отвечал на прикосновения. Но бинты не снимал.       — Никогда, — серьезно сказал он, — я никогда их не сниму.       Куникида покачал головой, прекрасно понимая, что прячется под ними. Он не настаивал. На самом деле, он не хотел видеть. И все же однажды он увидел.       Спустя несколько месяцев после их первого раза. Время, за которое почти ничего не изменилось, разве что они стали спать в одной кровати. И трахаться. Кстати, было неплохо. Правда, Дазай так и не отстоял свое право быть сверху, впрочем, не особо-то к этому и стремясь. Его все устраивало. Жизнь стала чуть менее отвратительной, но не настолько, чтобы перестать хотеть от нее избавиться.       А Куникида хотел избавиться от… всего, наверное. Хотел, чтобы их отношения были нормальными. Или, чтобы они хотя бы были. Чтобы Дазай сказал хоть что-нибудь, но уже который месяц он просто игнорировал любые вопросы. Особенно предложение съехаться. Его все устраивало. Доппо не устраивало ничего. Порой ему начинало казаться, что он сходит с ума. Он устал от постоянной тревоги, от собственного бессилия, где-то в глубине желая, чтобы у них было все, как у нормальных людей. Либо не было никак. Но Куникида понимал — он уже не оставит Дазая.       Почему? Потому, что он хороший человек? Потому что это любовь? Или зависимость? По факту это не имело никакого значения. А на вопрос «почему?» Доппо только и отвечал незамысловатым «не знаю». Хотя, он никогда не обманывал себя, прекрасно понимал, что их отношения — нездоровое дерьмо, не имеющее будущего и отнимающее настоящее. Но он надеялся до последнего.       Тот день, когда Дазай позволил ему увидеть свои шрамы почти что оправдал ее. Тогда шел дождь, даже ливень. Осаму ушел из агентства раньше, чем закончился рабочий день. Куникида догадывался куда — в бар. Однако стоило ему туда заявится, как оказалось, что нет. В такие моменты сердце будто останавливалось, а воображение рисовало наихудший вариант событий. Только на мгновение. Потом Доппо успокаивался и опускал руку в карман за телефоном.       Дазай был в парке, кажется не замечая дождя. Стоял посреди аллеи и смотрел куда-то в пустоту. Куникида злился и в то же время испытал облегчение, увидев его. Взял Осаму под руку и отвел в свою квартиру, отправил в душ. Стандартная до боли знакомая схема. Такое повторялось тысячу раз, но вопрос есть ли у него бинты, впервые поставил Доппо в тупик. Кажется, расчетливость подвела его. Обычно такого не случалось. Он мог бы сбегать в аптеку, но Осаму вышел из душа прежде, чем Куникида окончательно решил покинуть квартиру во время дождя.       На Дазае была футболка и шорты, что Куникида дал ему. А еще полотенце, накинутое на плечи и скрывающее руки.       Доппо не хотел видеть, но все равно тихо сказал:       — Покажи.       Полотенце упало на пол. Куникида знал, что увидит шрамы, но все равно оказался не готов. Бледную кожу покрывало множество белых и красных полосок, некоторые совсем свежие. Какое-то время Доппо просто смотрел. А Дазай… Его губы дрожали, глаза блестели. Казалось, что он вот-вот заплачет. И он заплакал.       Сдавленный всхлип заставил Куникиду поднять взгляд. Это было странно. Дазай даже не был пьян. Все, до чего мог додуматься Доппо — это отвести Осаму в спальню, усадить на кровать и обнять. Мокрые волосы Дазая пахли его шампунем и дождем. Куникида перебирал прохладные пряди, позволял Осаму плакать и ничего не говорил.       В тот момент что-то сломалось в них обоих.       Когда Дазай начал дышать ровнее и, кажется, успокоился, Куникида коснулся губами его шеи.       — Не сегодня.       — Конечно, — мягко ответил Доппо.       — Сделаешь мне чай?       — Конечно.       Это был идеальный момент для разговора. Но они так и не поговорили. На следующий день Куникида вытащил Дазая из-за ограждения моста.       Их отношения, которые даже не являлись таковыми, были обречены на провал с самого начала. Быть может, Дазаю действительно не помочь. Но Куникида, порой замечая, как тот отчаянно крепко прижимается к нему, как целует, словно в последний раз, как тянется к теплу и заботе, очевидно, сам того не осознавая, все еще надеялся. Понятия не имел на что, но надежда по-прежнему жила где-то у него внутри.       Но это случалось уже который раз. Одно и то же.       Дазай опять ушел с работы пораньше. Опять в бар. Куникида опять забрал его, привел к себе домой, зная, что Осаму все равно там не останется, пусть и пробудет до утра. Они опять занялись сексом. Доппо в надежде, что станет легче, Дазай — просто так. На бинтах опять были красные следы от новых порезов.       Порой Куникиде хотелось ударить Осаму. Или сказать, что любит. Или отвести к психотерапевту. Но он лишь прижимал его к кровати, целовал в губы. От было этого хорошо, но не легче. Иногда ситуация казалась безвыходной.       — Не причиняй себе вред, — попросил Доппо, когда все заканчивается. Конечно, просьба бессмысленна.       Дазай смотрел куда-то в потолок и сказал:       — Однажды ты не сможешь спасти меня.       Куникида понимал это слишком хорошо, но все равно обнял Дазая, поцеловал в макушку, искренне желая верить, что это не так.       Они уснули вместе, все было почти что хорошо, но придет утро и ничего не изменится.