Кем я стану, когда вырасту?

      Я часто думала, кем я хочу стать, когда вырасту. Хотела ли бы я поднимать стадионы зажигательными концертами? Или, может, я хотела бы преподавать детям литературу? Лечить их?       Но на музыкальные инструменты и образование денег не было. Литературу я не понимала, а забитость не могла мне позволить нормально контактировать с людьми. У меня не было мечты — я была зашуганным ребёнком в классе и нежеланным в семье. Отец часто это показывал. И я думала, что это моя вина. ***       — Ты сделала уроки? — слышится вопрос с угрозой откуда-то из зала.       Я сидела, корпела над стихом. Мне нужно выучить всего 12 строк. Но мой маленький и тупой мозг никак не мог распознать рифмы. Математика была давно решена, русский — коряво, но переписан.       — Я не слышу!       Голос оказался куда ближе. Уже перевалило за 10 часов вечера, отец был, к несчастью, вменяемым. Немного пошатываясь, он стал, опираясь на обшарпанный дверной косяк. В одной его руке была бутылка пива, в другой — ремень. Меня захлестнула паника. Я знала, чем кончаются такие его приходы.       — Пап, мне остался только стих, — он оторвался от двери, подходя к такому же обшарпаному столу, — Пап!       Он подрывает меня со стула за руку. На глазах собираются слезы, и я уже не могу видеть чётко.       — У тебя был весь день, — начинает он якобы спокойно, — Но ты как обычно проебала все свое время. Кем ты вообще будешь, если не можешь выучить стих. А?!       — ПАП! — я ору, потому что он до боли сжимает моё плечо, потому что мне страшно, потому что я тупая. Потому что ожидание удара гораздо страшнее самого удара, а у меня до сих пор не сошли предыдущие синяки.       В следующую секунду он толкает меня к столу, поставив на него же бутылку. Где-то рядом я слышу испуганный вскрик матери. А потом чувствую удар.       И ору. И за это получаю сильнее. ***       Мне тогда было одиннадцать. Мне было всего, черт возьми, одиннадцать. Но из моих детских воспоминаний эти — самые яркие. Когда мать была в себе, она пыталась что-то противопоставить, но зачастую после этого получала и она. Я слышала, как она после этого рыдала, но я не могла её успокоить — мне было больно ходить. Кем я стану? ***       Я выбегаю из магазина, держа в руках 400 рублей. Эти деньги я заработала, раздавая листовки на улице. На них я могла позволить себе какую-то сладость, если мне не нужно было что-то срочно докупать из канцелярии.       Но сейчас у меня есть карандаш, целых две ручки и три общих тетрадки. Должно хватить. Поэтому с чистой совестью я покупаю самую обычную молочную шоколадку и наслаждаюсь её вкусом.       Мне не хочется домой. Там снова они. Позвали друзей. Поэтому я просто брожу по знакомым улицам и не спешу к БИСу — району обшарпаный страшных панелек, страшней, чем вся моя жизнь.       Под нос я мурлыкаю себе какую-то песню — наушники давно сломались, а новые я сейчас себе позволить не могла. Но я забываю слова после первого же припева, и мне ничего не остаётся, кроме как разглядывать дома и прохожих. Иногда я останавливаюсь и смотрю на небо. Рисую в нем величественные фигуры неизвестных существ, угадываю очертания людей и животных.       — Смотри-ка, снова зависла!       Меня возвращает в реальность громкий насмешливый голос одноклассника. Гордый своим комментарием, он стоит в компании шавок, которые начинают смеяться над его остроумием. Им бесполезно что-то говорить. Я медленно начинаю двигаться в сторону, стараясь избежать прямого взгляда.       Главарь их компашки замечает мою попытку к побегу первым.       — Ты снова разучилась говорить, а, тупая ты крыса? Ты хули на нас перед классной выебывалась?       Это он про случай, когда сам забрал и порвал мои тетради? Нет, нет, я не хочу узнавать. Его лицо искажается гримасой ярости. Он достаточно сильно толкает меня в плечи, я отхожу и, запутываясь в собственных ногах, падаю на задницу.       Он возвышается надо мной. Насмешливый. Уродливый. Бесчеловечный. Моё сердце стучит где-то в горле, саднит руки. В кулаке я сжимаю триста оставшихся рублей.       — Что, совсем нечего сказать? Так я подскажу, сука. Извинись. И я, так и быть, прощу тебя.       Он на секунду отвлекается на гомон друзей. За это время я вскакиваю и, отталкивая его, бросаюсь прочь. У меня хорошо получается убегать, я не раз уже занималась подобным.       Останавливаюсь я уже в своём дворе, когда у меня начинает колоть в боку и кружится голова. На город опускается вечер. Я валюсь на первую лавочку, смотрю на содранную кожу на внутренней части запястий. Потом на шрамы чуть ниже.       Около моих ног крутится рыжий котенок. Я подкармливаю его, когда могу. Поднимаю этого рыжего подхалима, глажу короткую шерсть и потихоньку снова плачу. Он мурчит, прижимается ко мне маленьким тёплым телом и отдаёт всю любовь, которую может.       — Тьфу, он же блохастый, куда ты его к себе. Что с вас выйдет, а? Абсолютно потерянное поколение, — бубнят сидящие неподалёку бабушки.       И правда, что? ***       Тогда мне было 14. Я все ещё не понимала, что я сделала одноклассникам, я никогда не жаловалась. Он просто мог не рвать тетрадки при учительнице. Но важно ли это сейчас?       Тогда я тратила часть денег на корм для кошек, а ещё часть прятала в комнате. Как мне казалось, место было надёжным. ***       Когда я зашла домой, первым делом до моих ушей послышался мат. Мат из моей комнаты.       — Ты представляешь, что эта малолетняя дрянь удумала? Она у нас деньги пиздит. И прячет.       Я не пизжу. Это они пропивают. А деньги — мои. Личные. Я врываюсь в комнату вихрем. Застаю отца почти в невменяемом состоянии. Он в кулаке держит мои запасы, на которые я живу и размахивает ими перед матерью.       — Явилась, блядь. Это что?       — Это моё, — я пытаюсь сохранить максимальное самообладание.       Он же на это взрывается тирадой трехэтажного мата. Пытается замахнуться. Я уже даже не пытаюсь зажмуриться, наоборот — резко отпрыгиваю в другую сторону.       — Я воспитал пиздаболку, которая клала хуй на семью! Ты вообще, блять, понимаешь, что ты жрёшь, спишь — на мои деньги. И что ты? Прячешь, сука. Да ты сдохнешь, лживая ты гнида, кто ты вообще такая? Что ты из себя слепишь? ***       Я не помню, как в моих руках оказалась статуэтка. В очередной его замах на меня я просто ударила в ответ. Он упал. Мать закричала. А я выдохнула с облегчением.       Пока она вызывала скорую, я собирала вещи, деньги и документы. Мне было шестнадцать.       Я помню, как выбегала из дома, помню, как во дворе звонила в истерике бабушке, которая жила в другом городе. Она нечасто звонила сама, в основном присылала деньги и изредка интересовалась моим здоровьем.       Я помню, как брала под мышку двухлетнего кота. Помню, как в первом попавшемся магазине для животных купила переноску и корм. А на последние деньги — билет на автобус до Москвы.       Но вся дорога была для меня как в тумане. Бабушка встретила меня на автовокзале. Тощую, на грани истощения, с ободраными коленками, шрамами, зареваными глазами.       И котом.       Уже позже я узнала, что отец выжил. Его позже сгубил цирроз, мать же. Первое время она вообще не хотела обо мне знать — я не появилась ни на похоронах, ни в её жизни в принципе. Потом она начала звонить — одиночество стало для неё тюрьмой. Постепенно она восстанавливалась, но я уже не могла её простить. Приняла, даже приняла её новый брак, но простить — нет. Периодами она присылает нам деньги. ***       — Куда ты хочешь поступить?       Бабушка интересуется ласково, почти уговаривает хоть подумать в этом направлении. Я смотрю в стену. Куда мне? Я еле окончила девятый класс, у меня же ничего. Ни-че-го нет.       Она ставит передо мной тарелку супа и садится на стул рядом.       — Подумай, милая. Тебе почти 17. Давай я поговорю с подругой, она может устроить тебя в колледж. Попытайся.       Я киваю, чтобы она вздохнула с облегчением. Сначала я вообще впадала в истерику, слыша вопрос о том, кем я хочу стать. Я ковыраюсь в супе. У меня плохие отношения с едой.       Бабушка гладит мою руку и уходит из кухни. Сквозь тонкую стенку я слышу разговор по телефону. Устраивают меня куда-то.       Я обхватываю колени руками. Что я хочу? Что мне нравится? Мне нравится сидеть, вот так, не морщась от синяков. Рубцы на ногах чувствуются под пальцами — мои напоминания.       Мне нравится математика. Там все так логично. Там нет истерик. Там системы. Да, пожалуй, я хочу заниматься математикой. ***       С её помощью я узнала про информатику. У меня появился первый компьютер. С её помощью я съехала на квартиру (правда, всего лишь на этаж выше в том же доме). Она же пристроила меня на работу администратором.       Да, в целом, моя жизнь наладилась. Но меня до сих пор пугают резкие звуки, я не умею учить стихи и у меня очень плохая память. Порой меня мучают кошмары. В них я не успеваю ударить отца первой. В других же я повторяю его судьбу. Но в жизни меня навсегда отвратило от сигарет и алкоголя — его вечного парфюма. В жизни меня от него воротит.       Но я просыпаюсь. Иду к окну и сажусь на прохладный подоконник. Я вспоминаю, что у меня другая жизнь. Я начинаю потихоньку думать о будущем. Хочу покрасить волосы, проколоть уши — мне нравятся серёжки. Хочу сделать татуировку — маленького кота на лодыжке.       Этот же самый кот сопит сейчас на раскладном диване. Я встаю. Закрываю окно. Ложусь на свой королевский скрипучий диван, утыкаясь носом в мягкую шерсть.       И пускаю слезу. От счастья.