Операция под кодовым названием "гейский трунь"

Ветер ворвался в открытые окна общежития и холодком окутал тело, табун мурашек пробежал по спине. Открыв глаза, Донгу размял плечи, растрепал свои черные, почти смольные волосы. Каждое утро начиналось уже хорошо отработанными действиями: встать, умыться, налить кофе… Ежедневная рутина привносила в жизнь ощущение спокойствия, пожалуй, это была его любимая часть дня. В отражении он уже не видел маленького мальчика, который совсем недавно просил маму сохранить его любовь к Хеллоу Китти в тайне от отца. В аудитории было непривычно тихо. Профессор неторопливо перекладывал итоговые работы студентов которые редактировал всю ночь, выделяя ошибки и помечая неточности. — Доброе утро, профессор. — Доброе, доброе. Донгу, я тут прочел твою работу. — он отклонился на спинку стула и указал ручкой на парня, — Она как всегда прекрасна, мне даже нечего добавить. Такими темпами ты выпустишься из университета, в десятке лучших. — Спасибо, но думаю мне есть над чем работать, — естественно, работа выделялась, лишь потому что на фоне недалеких одногруппников он казался для профессора чуть ли не Джеймсом Максвеллом. Разговор прервали студенты, шумно вошедшие в аудиторию с коллекцией новых сплетен. Тихая аудитория заполнилась шумом и звонким смехом, переставая быть столь уютной. По окончании пары Донгу поспешил выйти из аудитории, как только увидел три пропущенных звонка от отца. Для него такое поведение было не свойственно, обычно он звонил Донгу лишь как по праздникам. Желания разговаривать у него с ним не было, но тут же целых три звонка, да ещё и в понедельник. — Отец, что-то срочное? — начал Донгу, с присущей ему серьезностью. — Донгу, тебе нужно приехать в Сеул, я вышлю тебе адрес, билеты уже куплены, — его речь была невнятной, скованной и торопливой. Отец всегда держал себя в руках и не позволял эмоциям взять вверх, однако от таких слов внутри Донгу зарождалась тревожность. — К чему такая срочность? — Матери больше нет, Мира в больнице в тяжелом состоянии. — Это шутка? — остальные слова он уже не слышал, мир вокруг перестал существовать и стал совершенно безжизненным. — Нет, приезжай...Похороны уже завтра. Мне пора на совещание, позвоню позже. Хоть разговор был коротким, но слова отца отразились эхом в голове. До последнего Догу хотел верить, что это лишь шутка. Не смешная, до безумия глупая, но все еще шутка. Следующее сообщения с адресом больницы подтвердили его опасения. Все произошло на самом деле и какая это не шутка. Сердце, казалось, уже перестало биться. В мыслях мелькали образы мамы и сестры, но все это покрывалось мраком из-за слов отца. Дорога до аэропорта была как в тумане, город был оглушающе шумным, но мысли в голове не затыкал, даже не приглушал. Единственное, что Донгу помнил четко виски, которым неплохо накидался перед вылетом. Для него выпивка работало как снотворное. — Мам, ты же жива? — Донгу наивно смотрел на маму, маленькие глазки сверкали от слез, которые вот-вот польются. И все было хорошо. — Что за глупости? — женщина громко рассмеялась, крепко обняла ребенка, — Конечно же я жива. Я всегда буду рядом. Всегда. Они стояли в красивом поле усыпанное ромашками под голубым небом и ярким Солнцем. Совсем как в сказке. — Мама...а сплетешь мне венок? Она не спеша прошлась по полю, собрала ромашки, напевала незнакомую Донгу мелодию и наконец присела рядом. Ее пальцы ловко скользили по цветам, завораживая сына. Он смотрел не отрываясь то на мамины руки, то на ее лицо. Но что-то потревожило сон. Самолет начал посадку и громкоговоритель вернул Донгу в удручающую реальность. Это всего лишь сон. Блятские игры его разума. Резко вскочив, он почувствовал тяжесть в лице. На него смотрели несколько пар обеспокоенных глаз, стюардесса стояла рядом с несколькими бутылками воды и пледом. — Молодой человек, вы в порядке? Вы кричали. — она протянула ему плед, словно он волшебный и способен спасти от всего, начиная паническими атаками и заканчивая раком. Но чертов плед не вернет его мать к жизни.

***

«День-пиздень» — девиз Хани. Утро как всегда начиналось с головной боли после очередной пьянки, синяки непонятно от чего и иногда новые татуировки. Это утро было таким же. — Хен, какого хера моя одежда порвана? — он просунул пальцы в несколько небольших дырок на штанах. Друг Хани, не самого приятного вида молодой человек, улыбнувшись объяснил: — Ты вчера так красиво удирал от ментов, что зацепился жопой за забор. Есть видео, но думаю, тебе не стоит смотреть… — Показывай давай, а то жопу порву тебе уже я. Видео было смешным, но головная боль нет. Хани быстро собрался и пошёл в аптеку, в доме у друзей все равно ничего не было. Несмотря на последствия вечера в виде похмелья, но выглядит он достаточно хорошо. Хани всегда выглядит хорошо. Кудрявые волосы под солнцем переливались янтарным, а веснушки на его лице выглядели еще ярче. В аптеки он купил свой стартовый набор алкоголика и закурил. Первая сигарета с утра словно глоток свежеприготовленного сока, только с клубами дыма и химическим воздействием никотина на организм. Впрочем это были мелочи по сравнению с минутной эйфорией. К вечеру Хани понял, что провел день абсолютно бессмысленно. Нерасторопно он дошел до дома друзей, ловя на себе заинтересованные взгляды окружающих. Да, выглядит он ярко на их фоне. С большим количеством фенечк на руках и яркими цветными татуировками по всему телу, его можно было рассматривать вечно. А взгляды не смущали, а даже забавляли. Сидеть и слушать гундеж профессоров это и не его, но ему действительно нравится учиться и совершенно не нравилось ходить на пары. Парам он всегда предпочитал катание на скейте. Хани погрузился в себя и в очередной раз начал вспоминать детство, как он не думал о планах на будущее, не заботился о еде, деньгах, здоровье. — Взрослая жизнь полный отстой! Проходящая мимо девушка испуганно посмотрела на него, а затем улыбнулась и присела рядом на порожек. — Да, так и есть, но почему бы нам не раскрасить эту дерьмовую жизнь такими же яркими цветами, как ваши татуировки? — Звучит забавно, и даже мило, но боюсь мне это не подходит… — Почему же? Неужели вы не можете веселиться с друзьями, проводить хорошо время с одногруппниками и семьей? — Именно по этим причинам моя жизнь и дерьмо, — он запрокинул голову и вдумчиво посмотрел на небо, словно оно ему подскажет, что делать дальше и как перестать катиться по наклонной. — Ну, я тогда пойду? — после нескольких минут молчания спросила девушка, но ответа так и не получила. Хани никогда не задумывался о манерах и окружающих. Все они казались такими приземленными и скучными. Было уже не весело, тема семьи для него достаточно болезненная, но он пообещал себе, что это будет последним разом, когда он вспоминает про то, что она у него вообще когда-то была. Зайдя домой, он увидел всю ту же обстановку: компания плохих парней, алкоголь и дым от сигарет. Ничего красивого и приятного в помещении не было, лишь сплошная иллюзия свободы. — Эй, персик, иди сюда… Чуть меньши, чем свою семью Хани ненавидел это прозвище. Оно было чересчур глупым, даже по его меркам. — Мне подкинули новый товар, не хочешь попробовать? В руке у Дэхена были фиолетовые таблетки причудливой формы, которые Хани видел впервые. — Они доставят меня в Нарнию? Или может я вмиг разбогатею? — Нет, хотя чтобы их купить, нужно быть богатым, но я сегодня тебе подарю один такой билет в твою Нарнию, но только сегодня. У тебя же завтра день рождения? — С такими подарками у менять хоть каждый день как праздник будет. Что это? — Барселона. Метилендиоксиметамфетамин, МДМА, кислота и еще что-то. — Всего одна? — возможно, Хани не был химиком, но достаточно хорошо разбирался в психотропных веществах, чтобы знать наверняка — Одной таблетки экстази мало. Есть еще? Но даже небольшая доза способна приподнять ему настроение. Поэтому улыбнувшись, Хани проглотил таблетку, запивая чужим пивом. — Тебе хватит, — Дэхен похлопал его по плечу и затянулся. Запах сигарет был противным, но соленый и горький вкус таблетки был еще хуже. Двадцать минут до расщепления вещества в организме, час до наступления пикового состояния и еще шесть до возвращения в реальность. Хани мог забыть расписание пар, автобусов, чего угодно, но это он заучил еще пару лет назад и отказывался забывать. Учащенное сердцебиение, покалывания в конечностиях и бесконечное чувство любви. Эти ощущения стали уже родными, и пока никто и ничто не могло их заменить. Он вдумчиво смотрел на пустую стену, однако разум выписывал на ней невероятные картины: черные коты сменялись на причудливые треугольники, свет постоянно менялся, а настенные часы со стрелками-усами болтали о загрязнении в мировом океане. — Чувак, ты норм? Ты ж сейчас себе все щеки сожрешь, — Джон Леннон склонился рядом и приветственно махнул часам. Это не Джон Леннон и часов на стене нет, Хани прекрасно понимал: где находится и что с ним происходит. Но какой смысл смотреть на ободранный диван, если сегодняшнии визуалы настолько реалестичными? С солистом Битлз было удивительно легко общаться. Было весело рассказывать ему о своем дне и обсуждать закат. Удивительно красивый закат с залипающими текстурами. Все вокруг было таким красочным, что слов во всех языках мира не хватит для описания. Было красиво до тех пор, пока тыквенная голова не начала трясти его за плечи и быть по щекам. Что вообще он себе позволяет? Тыква бормотала что-то про “передоз, сдохнет, заткнись и скорую”. Тыквам не понять, как Хани замечательно, им не понять как херово блевать осколками и дышать слизью. А Хани не понять почему чувство безмятежности сменилось на жгучую боль и ощущение свободного падения на протяжении десяти минут. Чувство опустошенности накрыло его с головой. Он ощущал себя пустой вазой, которая только недавно была напичкана разным интересным содержимым, а теперь совершенно пустая под толстым слоем пыли валяется в углу. Он ощущал весь спектр самых отвратительных эмоций: головокружение, тошноту, судороги были по всему телу и желудок разъедал сам себя. Перед глазами мелькали вспышки, и если не отвратительные ощущения он бы восхищался ими вечность. Лишь со временем и кислородной маской до него дошло, что эти вспышки — лампочки в больнице, которые проносятся со скоростью света перед его лицом, а тыквенная голова — обеспокоенные врачи. А дальше лишь беспросветная темнота и резкий запах больницы.