запах пороха

они ссорятся с сережей сильно очень редко. олег может вспомнить только два раза. первый - ещё в детском доме. им лет по шестнадцать было, наверное, тогда. ира, девочка из детдома, зовёт его на свидание. мнётся, стесняется и шепчет с надеждой: «ты пойдёшь, олег?». он тогда соглашается, а сережа с ним две недели не разговаривает. смотрит злобно и огорчённо, шугается. на свидание олег в итоге не идёт - вместо этого долго слушает крики разумовского, а потом просто догадывается. - ревнуешь, да? - спрашивает просто, с замиранием сердца. серый замолкает моментально, краснеет и отшагивает назад, будто боится. олег не знает, любовь ли это. им никогда не рассказывали, но к сереже он относится с особым трепетом. и с таким же трепетом его в тот вечер мягко целует, зажмуриваясь до белых мушек перед глазами. страшно, что серёжа оттолкнёт. но он не отталкивает - несмело отвечает, руками цепляясь за спину волкова. второй - перед самым отъездом в армию. олег тогда со второго курса отчисляется, а серому не говорит. им по двадцать, в общажной комнате душно и тесно. сереже нравится учиться - автоматом закрывает все, что можно. с упоением рассказывает олегу что-то совсем непонятное, улыбается. целует, нервно оглядываясь даже в закрытой комнате. но олег теряет себя. ему совсем не нравится учиться, на парах только засыпает, автоматом лишь один предмет закрывает. все остальные с отметкой «хорошо» как-то выходят. теряется в тени серого - не понимает, он ли хочет этого, или этого хочет разум? поэтому и идёт на год в армию. физические нагрузки ему по душе, сердце от одной мысли трепещет. может это - его? сережа кричит ещё громче, чем тогда. воет просто. колошматит его по спине своими птичьими руками, швыряется тетрадями и плачет. - армия вместо высшего? ты вообще?! олег, подумай хоть немного! олег качает головой. ему это нужно, а на парах ему не место. из сережи оскорбления и угрозы льются так же, как дождь в питере пару дней назад. под эти вопли олег собирает сумку, вздыхает и рукой тянется к серому, к его лицу. хочет поцеловать успокаивающе, но тот лишь отпрыгивает от него. шипит и злобно смотрит. - поезд утром в семь. второй вагон. попрощаемся хоть нормально. и уходит, хлопая дверью. напрашивается к шурику - в университетском спортзале познакомились. почти не спит, рассеяно добирается до своего места. сережа не появляется тем утром. олег смотрит на провожающих своих парней девушек с потекшей тушью и смаргивает слёзы. когда он возвращается - огромный, накаченный - все становится вновь хорошо. они громко и очень приятно мирятся, целуются до затёкших шей и много-много разговаривают. олег год проводит на гражданке. он ещё на службе понял, что не будет перепоступать. пойдёт контрактником. и деньги хорошие, и желание есть. весь год сережа таскает его по музеям, выставкам, барам. волков даже устраивается в один, работая в ночную смену. на зарплату покупает разуму кофе и книжки. глянцевые такие, увесистые, про искусство. а потом подходит время службы. серый реагирует чуть спокойнее - олег говорит ему за два месяца до отъезда. пару дней дуется, а потом с удвоенной страстью целует, гладит, вылизывает. словно пытается на годы вперёд все успеть. но перед самым отъездом вновь все портится. сережа эмоциональный, этого не отнять. он часто сначала говорит, а потом думает. но его «а можешь и не возвращаться, волков. я тебя ждать четыре года не буду» бьет наотмашь. олег не переспрашивает его, на самом деле тот так думает, или просто перенервничал. потому что если услышит, что да, так он и думает, то не знает, что с собой сделает. на перроне его нет и в тот день тоже. в списке контактов для срочной связи он все равно указывает его телефон. никого, кроме сережи у него все равно нет. и вот сейчас, где-то посреди песков в ночи, пять пуль кажутся концом. не самым поэтичным, не самым героическим, но все же. больно просто жутко, хочется пить. ещё пятеро своих - мертвы. рядом лежат, мухи уже летают. да и олег скоро за ними. даже не верится. песок между зубами скрипит. дышится плохо - лёгкое задели, наверное. палили без разбора - просто высадил обойму в кучу наёмников и все, дело сделано. паша, из отряда его, тоже первые пару часов жив был. лежал, хрипел, перевернуться пытался. не получилось. вот уже час, как затих. от боли и отсутствия воды клонит в сон. качает, словно на волнах. он то в сознании, то вновь в темноту проваливается. на солнце тела пахнут ужасно, мухи лезут в лицо. вспоминать начинает все подряд, уже прощаясь с этим в голове. ничего, кроме сережи вспомнить не может. вот он скачет с новой книгой в квартире, что они начали снимать. однокомнатная, далеко и от универа и от работы, но своя. улыбается, тыкается губами куда-то в щеку. ворчит: «побрейся, волче!». вот он жалобно скулит под ним, пряча красное лицо в подушках. пальцами цепляется за спину, бедра вскидывает. весь такой невозможно красивый, что дух перехватывает. жарко шепчет: «люблю тебя», сжимаясь и заставляя волкова спускать прямо в него. вспоминает первый поцелуй, первую ночь вместе, пустой перрон. крики перед уездами. злосчастное обещание, что не будет ждать. внутри себя олег хмыкает. что ж, и вправду ведь не будет ждать. банально некого будет. закрывает глаза, устав бороться. умереть в горячих сирийский песках не хотелось, да кто его спрашивал? когда его находят, с момента столкновения проходит чуть больше двух суток. он чудом остаётся жив. что дальше - смутно помнит. его качают таким сильнодействующим обезболивающим, словно транквилизаторами. будто он лошадь буйная. ставят на ноги за пять месяцев. когда он вновь может стоять и запоминать происходящее, за палаткой все ещё пески сирии и звуки выстрелов. до четвёртой годовщины начала службы не дослужил всего два месяца. отправляют домой, кидая сочувствующие взгляды. больше он не боец, не наёмник. только хрипеть умеет, да вечно больное плечо потирать. дефектный, только в утиль теперь. или на гражданку. доживать жизнь инвалидом с шрамами от пяти свинцовых пуль. питер серый, дождливый. не приветливый совсем. он так много и долго воевал, что назвать этот город «домом» язык не поворачивается. снимает квартиру на пару дней, долго отмывается от запаха пороха и трупной ткани. возможно, даже не тело уже пахнет. и отмыть не получится. может запах войны впитался в него? стал частью клеток. частью личности. на улицу не выходит. телевизор не включает. в первый раз включил - попал на военный фильм. от звука выстрела что-то словно отключилось в голове. машинально на пол лёг, прикрыл голову руками. как учили. спустя минуту очухался и понял. все понял. ему рассказывали о таком ребята, что были в два раза старше него. «после войны ты больше не сможешь жить, как все. поверь мне, теперь ты головой будешь всегда здесь. биться за себя, всаживать патроны и глотать песок. там нам уже не место, малец». верить в это не хотелось. на второй день начинает сниться всякое. не совсем понятное, но знакомое на подсознательном уровне. на третий день ему снится кричащий от боли паша. ему бы самому закричать, да только уже никак. теперь до конца жизни шептать да хрипеть. шугаться громких звуков и пахнуть порохом. телефон покупает на вторую неделю. листает новости жадно. по запросу «сергей разумовский» выходит целая куча статей и фоток. зачитывается ими взахлёб. с экрана на него смотрит чуть ли ни филантроп, миллионер и гений. в костюме, в очках и с холодной улыбкой на губах. статья за статьей, соц.сети и твиты о нем. каждую букву впитывает. сердце из груди рвётся, вновь ожило. требует к нему, к родному и знакомому серому. олег улыбается, представляя, как обнимает его. обрадует. хотя ему, наверное, прислали оповещение о том, что олегова служба закончилась давно. а телефон олег потерял ещё на первый год. может поэтому сережа не звонил? поэтому не писал? там об этом думать было некогда, а сейчас голова гудит. и плечо. когда натыкается на объявление о поиске профессиональной охраны, он срывается с места. пишет какой-то марго, в магазин за костюмом едет. благо деньги у него есть, за борьбу с религиозными фанатиками щедро платят. интересно, пашиной жене все выплатили? или лишь часть? ему пишут, мол: «приходите завтра на собеседование». пишут время, требования и просят не опаздывать. у олега армейская выдержка - он не опаздывает. ночью все равно снятся песчаные бури и темнота и узость палаток. олег помнит стоящий в ней запах крови и пота. первый год это было проблемой. позже же уже запах стал привычным. как же это было неправильно, боже. только сейчас понимает. нельзя было делать запах крови нормой в своей жизни. приходит на три минуты раньше. терпеливо ждёт в холле, пока не заходит светловолосая девушка. строгая, в костюме. словно с железной палкой вместо позвоночника. не улыбается даже - смотрит личное дело, кидает оценивающий взгляд и просит пойти за ним. впервые за года ноги у него трясутся от волнения. сережа сидит к нему спиной. в костюме, с уложенными рыжими волосами. прямо сидит, так, словно всю жизнь занимался классикой у станка. - сергей, к вам на собеседование, - мягко говорит эта самая марго и садится рядом на стул. серый кивает, договаривая с кем-то по телефону, сбрасывает звонок и поворачивается. у олега в груди щемит нещадно. он фотки видел, да, но в живую... разумовский же застывает, во все глаза смотрит на сидящего напротив. минуту молчит под незатихающие вопросы обеспокоенной марго, а потом кричит. громко, надрывно. во все горло. сильнее и громче, чем в шестнадцать и двадцать. так, что олег жмурится рефлекторно. но сережин крик куда страшнее тех, что он слышал на войне. умирающие стоны гражданских, взрывающие себя смертники, крики матерей, увидевших своих детей. да даже пашины предсмертные стоны не так рвут сердце. марго вскакивает с места, подлетает к серому, приказывая олегу выметаться. он слушается. привык исполнять приказы. служебный пёс. но далеко уйти все равно не может. под дверью сидит, как преданная псина. и прекрасно слышит, как его сережа навзрыд плачет, стучит обо что-то кулаками. ему больно от этого. будто каждая клеточка тела содрогается с новым звуком. дверь открывается спустя час. у светловолосой помощницы в глазах ярость и страх смешаны. непонятный, горький коктейль отчаяния. - вы олег волков? - устало спрашивает она. он только кивает. совсем не понятно, что происходит, но смелости спросить не хватает. марго проводит ладонью по лицу, сжимая переносицу, пытаясь успокоиться, закрывает глаза. - он спит. вы не переживайте. очухается только к утру, - даже не смотрит на него. - воды? - если можно, - хрипит олег, роняя голову на колени. - пойдёмте со мной. нечего на полу сидеть. у марго в кабинете светло и просторно. стены завешаны сертификатами и благодарственными письмами. олегу вдруг очень хочется обратно в палатку с трупным запахом, где все понятно и ясно. девушка наливает ему стакан воды, просит присесть на маленький диванчик в углу комнаты и сама плюхается рядом. сидят в полной тишине. волков вслушивается в каждый шорох, в надежде услышать что-то ещё от сережи, но только стены тут наверняка не из картона, как в общаге. да и по словам марго, он спит. - столько я про вас слышала, - горько усмехается она. - волче, да? так он вас вечно называл. олега аж перетряхивает, тело покрывается мурашками, а в глазах вдруг слёзы стоят. он потирает рукой ноющее плечо, глубоко вздыхая. - вы, наверное, не поняли, почему он так отреагировал, да? мотает головой. сердце все никак не может успокоиться, дрожащие руки еле держат стакан. - похоронка пол года назад пришла сюда, вообще-то. он уже пять месяцев как вас похоронил, олег. его выворачивает изнутри. в чистейшем и, наверняка, невероятно дорогом толчке. он не ел то почти ничего утром, поэтому просто сплёвывает слюни минут двадцать. голова гудит и взрывается. он совсем не понимает, что происходит. марго сочувствующие смотрит, осторожно сжимая рукой плечо. то, что оно раненое, олег не говорит. а потом до него доходит, почему они отправили извещение об его смерти. та самая провальная операция, когда он два дня провалялся при смерти. смеётся хрипло, почти истерично. головой под холодную воду в раковине ныряет, успокаивается. служба научила не паниковать и не тратить силы на это. - у нас была операция провальная. нас в засаде поджидали, весь мой отряд полёг. я тоже чуть не умер - пять пуль получил. два дня лежал в песках, пока не нашли. наверное, тогда и отправили. решили, что помер. от долгого монолога в горле саднит, а от удивления на лице марго пальцы трясутся. она смотрит на него неверяще, зажимает рот рукой. - пять пуль? кивает, рефлекторно дотрагиваясь до плеча. он даже думать не хочет, как тогда отреагировал сережа, но зачем-то все равно спрашивает. - он... долго не понимал до конца. а потом стал много работать, не спал, не ел. ему таблетки прописали и капельницу кололи. он только начал поправляться, как тут вы появились, - она грустно смеётся, глубоко вздыхая. марго разрешает ему остаться и спать прямо на диване. он для него мал, но олег все равно соглашается, даже толком и не поспав за всю ночь. ему снится кричащий сережа. утром он порывается зайти к нему, но не хватает сил и смелости. сидит под дверью, вслушиваясь в каждый шорох. серый просыпается ближе к обеду. марго строго запрещает ему даже притрагиваться к двери, сама уходит в комнату. слышно плохо, но сережа плачет и спрашивает о нем. олегу хочется исчезнуть. девушка выходит спустя полчаса с телефоном в руках. молча протягивает и говорит ждать. чего именно не уточняет и ретируется обратно к себе в кабинет. звонок на телефоне раздаётся спустя минут двадцать. олег не смотрит даже, принимает вызов. - серый? - спрашивает он, жмурясь. в трубке тишина, только частые вздохи слышно. - олег? - все же хрипят ему в ответ. - это я, сереж, - выдыхает. смягчается, сдерживая слезы, - привет. на том конце провода плачут. громко, так, что слышно и без телефона. олег ногтями шкрябает по полу, всеми силами стараясь сдержаться и не ворваться к нему. - как это вообще возможно? - шепчет серый. - они ошиблись. - блять, да как же так! - вскрикивает он, сглатывая, - у меня твоя похоронка в столе лежит же, ну. олегу ответить нечего. - я похоронил тебя уже как несколько месяцев, волче, представляешь? надрывно так говорит, на грани истерики. от «волче» хочется скулить. - можно я зайду? - с надеждой спрашивает. - я... нет, олег, прости, я просто... я, наверное, сойду с ума, если увижу тебя сейчас. прости... - я понял, серый, - перебивает, пытаясь дышать ровно. - не переживай. и не извиняйся пожалуйста. - прости. и сбрасывает звонок. олег уезжает домой, марго почти выпинывает его из здания. - поешь, поспи и в душ сходи. завтра возвращайся. когда вернулся из мёртвых, умирать во второй раз не стоит, согласен? волков только кивает. и где серый такую только нашёл? классная девчонка, она ему понравилась. сутки проходят как в мареве. он делает все на автомате - покупает что-то быстрого приготовления, шампунь и гель новые, какую-то книжку. запихивает еду через силу, моется, натираясь губкой до покраснений. ему все ещё кажется, что от кожи пахнет порохом. книжка не читается от слова совсем - мысли вообще где-то не здесь сейчас. сережа любил читать. всей своей душой. книжки с картинами олегу показывал, что-то о них рассказывал увлечённо. волков не очень много понимал, но все равно слушал. как-то раз он заставил сережу читать ему вслух, пока сам глоткой насаживался на него. до рвотных позывов, слюней по всему лицу. серый запинался через слово, краснел, но читал. путался в словах, выдыхал «боже» каждые секунд десять. олегу чертовски понравилось его выражение лица, когда он прошептал, сглотнув: - самая красивая картина для меня все равно то, как ты кончаешь, сереж. мысль о том, что сережа мог спать с кем-то другим за эти четыре года заставила кулаки сжаться. спал он плохо все равно. в тишине спать совсем непривычно и некомфортно. она давит. слова про то, что жизнь на гражданке после службы, хуже самой службы, начинали казаться правдивыми. он заявился в офис в десять утра. марго сдержанно ему улыбнулась и протянула телефон. надежда увидеть сережу угасала с каждой минутой. - он не хочет меня видеть? - он не готов, - отчеканила девушка, возвращаясь к бумагам. - вы должны понимать. кивнул, но не понимал. сережу хотелось увидеть больше всего на свете. и обнять так, чтобы он понял, что олег живой. там, эти четыре года показались мгновением. сейчас же они наваливаются на него тяжёлым камнем, придавливают к земле. - хорошо спал? - осторожно спросил его сережа в трубку. - нет, не очень. - у меня есть хорошее снотворное, если хочешь. могу попросить мар... - не, серый, спасибо. таблеток я наглотаться успел. олег слышит, как сережа судорожно вздыхает и садится куда-то. - расскажешь? - о чем? - олег морщится, прислоняясь спиной к двери. на полу сидеть не очень удобно. задница болит. - что там произошло. - а ты точно хочешь слышать? повисает молчание. скорее всего серый думает, закрыв рукой лицо. - я все ещё не верю, - признаётся он. - мне кажется, что я сплю или галлюцинирую. ну знаешь... сошёл с ума от потери, словно больной. - ты вообще спишь? - прерывает его олег. - нет, я не могу. мне вообще очень плохо, если честно. вот смотрю на слово «погиб» на листе, а тут ты со мной по телефону разговариваешь. ничего не понимаю. может это сон? - я не знаю, серый. может, - выдыхает обреченно. он тоже ничего не понимает. да и как? из них двоих умным был не он. - ты мне не снился все это время. а я очень хотел, признаюсь. до того, как... бумага пришла, я все представлял, как ты вернёшься и мы поговорим. - я вернулся, - перебивает волков. но сережа будто его не слышит, продолжает рассказывать. - а когда узнал... жалел, что тогда на перрон не пришёл попрощаться, - олег слышит, как тот начинает всхлипывать, почти плачет. - сереж... - ты, наверное, меня тогда ненавидел. ответить ему нечего. потому что да - ненавидел. что не понял, что бросил. что предал даже. но любить не переставал. сереже врать не хочется. - было такое. - прости. жалобное такое, похожее на скулёж. он так всегда говорил, когда в детстве что-то случалось. один раз так размахивал книжкой, что олегу в нос зарядил. извинялся тогда долго, с такой же, как и сейчас интонацией «прости» говорил. олег бы все отдал, чтобы вернуться в это время. - ты же больше не поедешь, да? от надежды в этом вопросе волкова переебывает, кости перемалываются. - да даже если захочу, то не смогу. я стрелянная птица, серый. не возьмут. - прости, что напомнил. - прекрати извиняться, слышишь? мозоль на языке будет, - фыркает он, потирая виски. сережа в трубке глухо посмеивается, почти и не слышно даже. олегово сердце взрывается где-то в грудине. словно шестая пуля. он принимает ее с любовью. - если это сон, то самый лучший за последние четыре года, - шепчет в трубку. олег еле сдерживается, чтобы не крикнуть прямо в телефон «я люблю тебя!». проглатывает признание. ещё рано. или уже поздно? они болтают долго, но ни о чем. сережа рассказывает про соц.сеть, олег только слушает, что-то спрашивает. о войне вспоминать не хочется. сережу очень хочется увидеть, но он стойко выдерживает испытание и остаётся сидеть на полу весь разговор. - можно я зайду завтра к тебе? - спрашивает робко, задерживая дыхание. серый молчит, ничего не говорит. в трубке раздаются гудки. олег плохо спит опять. опять растирает кожу до крови мочалкой, опять не может прочитать ни страницы. сережа не звонит ему весь день. олег успевает достать марго до белого каления, пройтись по всем доступным этажам и выпить столько кофе, что голова болеть начинает. телефон из рук не выпускает ни на секунду. в одиннадцатом часу звонит сам. с третьего звонка ему все же отвечают. - серый, пусти меня, а? на том конце провода грузно вздыхают. - олег... - сколько мне ещё ждать? я таскаюсь сюда, как собака. жду чего-то. ты мне скажи - ждать ли вообще? или я могу больше не приходить? - я не знаю... - выдавливает тот из себя, не находя больше слов. - я думал, ты рад будешь меня видеть. - я рад тебя слышать. волков усмехается. ну да, ясно все. ему больно и неприятно. он опять чувствует себя тем, кого за нос водят для развлечения. ощущения такие, словно его не приходят провожать в третий раз. серый динамит его уже столько дней, будто и не любил никогда. будто они никогда не были близки, не выросли вместе. олег принюхивается к своим пальцам - в носу запах пороха. успокаивает. даже война менее страшна, чем эта недосказанность. гладит пальцами пулевое ранение над ключицей, пальцами жмёт на глаза до белых всполохов. начинает раздражать. - я тебя оплакивал столько времени, я не могу так быстро... все слишком сложно, и... - просто скажи мне убираться тогда. я устал скулить под дверью твоей, серый. повисает долгая, удушающая тишина. слёзы льются сами по себе, плачет молчаливо. не пристало, конечно, вояке плакать, но да ладно уже. он и так на самом дне - вернулся еле живой, а его даже видеть не хотят. кому он тогда вообще нужен, если даже сережа дверь не открывает? нахер это все. - я сейчас озвучу очень крамольную мысль, но... может, лучше бы ты и не возвращался. нервный смешок сам по себе вырывается. слышно, как по ту сторону двери кто-то дёргается резко. - ты прав, серый. лучше бы я умер там, а не это вот все. жалко, что ни одна из пяти пуль не доставила тебе такого удовольствия, - почти рычит в трубку, тут же сбрасывая. встаёт с пола, голова немного кружится. но находиться он здесь больше не может. чуть ли не бежит к выходу, когда дверь позади него с шумом распахивается. ему требуются все силы мира, чтобы не обернуться. - я не это имел в виду, олег! - кричит сережа, срываясь на плач. в квартире наконец забывается неспокойным сном. ему снится как он все же умирает там, и он улыбается. на утро у него с десяток пропущенных от марго, пять с незнакомого номера и больная голова. вся эта неопределенность раздражает до скрипа зубов. он игнорирует звонки целый день, читает наконец книгу нормально, смотрит телевизор. вечером начинается дождь, но он все равно идёт бегать. бег помогает. очищает голову. он оббегает прохожих, добегает до аптеки и покупает обезболивающее. продавщица смотрит на него с жалостью. олегу хочется исчезнуть. ближе к ночи накапливается около пятидесяти пропущенных и двадцать с лишним смс. «олег, возьми трубку». «это сережа, если что». «разумовский». «олег, пожалуйста. перезвони». «не мне, так марго. просто позвони и сбрось». «пожалуйста, я же волнуюсь». «я увидел только твою спину и захотел обнять». «приезжай, пожалуйста. я ночевать в офисе буду». «я не хотел обидеть тебя, но врать тоже не хотел». «прости». «олег прошу прости простипрости». «приезжай прошу тебя». «блять волче ответь мне». «только пусть с тобой все будет в порядке». «спокойной ночи. позвони. я волнуюсь». «я очень хочу чтобы ты мне приснился сегодня». «я наверное тебя больше вообще никогда не увижу да?». «не могу спать». «если бы я пришёл тогда тебя провожать ты бы остался?». «ненавижу себя». - олег! - выдыхает сережа в трубку на буквально втором гудке. - нас застали врасплох. начали палить очередями посреди сирийской пустыни. нас было человек пять, все погибли. в меня попало пять пуль и я не думал даже о том, что останусь жив, - как на духу выпаливает, садясь куда-то на лавочку. серый молчит, готовый слушать дальше, не перебивает. - паша был ещё, парень из этого отряда. он пару часов был ещё жив, кряхтел, пытался ползти. у него жена и маленькая дочь есть. и, наверное, он должен был быть на моем месте. ему жизнь была нужна больше, его хоть кто-то ждал и он был им нужен. - волче... - было больно очень, - не даёт сереже ничего сказать, перебивает. - я думал, что это последние мои часы. вспоминал всю свою жизнь, но в голову приходил только ты. я тогда прощался с тобой тоже, знаешь? на мне сидели трупные мухи, от мёртвых тел на солнце до тошноты плохо, а я о тебе думал. я был готов умереть тогда, на самом деле. но меня нашли на второй день и вот, живой. - это же кошмар, олег, - шепчет в трубку, будто их кто-то услышать может. - я люблю тебя, серый. и в тот момент больше всего жалел, что мы были в ссоре. так что прости меня за все. сережа в трубке надрывно плачет, рукой закрывает рот, но все равно слышно его всхлипы. слушать их так больно, что лучше, наверное, отключиться, но он не может. - я так злился на тебя! все года злился, думал, когда вернёшься, убью тебя на месте. пытался разлюбить, но... - не вышло? - с надеждой спрашивает олег, боясь услышать ответ. - нет, конечно, куда там? - ему требуется пару секунд, чтобы успокоиться и сквозь слёзы продолжить. - а потом прислали бумагу о твоей смерти. я не помню, что было тогда. но вся злость, что я копил на тебя те годы, стала злостью к себе. олег роняет голову на спинку скамьи, растирая непрошеную слезу по лицу большим пальцем. запах пороха от него пугает. - я ненавидел себя за то, что не пришёл тогда. что не понял тебя, что мы не поговорили как взрослые люди. поэтому... он затихает на долгие десятки секунд. олегу кажутся они вечностью. - прости меня, я люблю тебя, волче. я мечтал это сказать все эти полгода живому тебе. вот, говорю. волков рыдает в голос впервые за многие годы. прямо в трубку, на улице, закрывая рот свободной рукой. у него болят все пять шрамов так, как не болели ещё никогда. он вдруг впервые чувствует, как же сильно он устал. - я люблю, люблю, люблю, люблю тебя, - шепчет серый в трубку, сам еле сдерживаясь от истерики. - пожалуйста, вернись сюда. олег никогда в своей жизни так быстро никуда не бежал.