Приступ паники

Никто бы не поверил, но больше всего Бертольду нравилась самая грязная работа на конюшне. Во-первых, в Марлии живых лошадей он видел лишь один раз — во время триумфа одного из генералов. Он ехал в квадриге, запряженной четверкой белых лошадей, и сам весь был белым, как бог — удивительное чувство тогда посетило Бертольда, нет, не зависть, конечно, не зависть, что-то еще, совсем другое. Ему захотелось, чтобы он тоже был таким — в белом, в квадриге, запряженной четверкой белых лошадей, но для этого Бертольду следовало родиться кем-нибудь другим. Некоторые желания превышают возможности имеющейся на руках реальности. Впрочем, кто-то невидимый и могущественный все же постарался для него, Бертольда, и вот теперь здесь целая куча лошадей, среди них даже одна белая — она принадлежит главнокомандующему Смиту. Это хорошая лошадь, в отличие от многих — она совершенно не кусается. Да, лошади ему нравятся: смешные морды, пушистые хвосты, они похожи на игрушки, а все вокруг такое пасторальное, поля, старомодные деревянные загончики. Уж о таком-то Бертольд, который мало что в жизни видел, кроме своего гетто Ребелио, не мог и мечтать. Вообще-то нет, ему грех жаловаться, среди своих соплеменников он великий путешественник — Бертольд посетил несколько разных стран. Но все они, к сожалению, одинаково горят. А тут тихо, и поют птицы, даже воздух какой-то особый, чистый, свежий, сочный. А после работы можно лежать и смотреть в небо, оно везде одно. Бертольду нравится, когда облака плывут в сторону Марлии. Ему страшно хочется домой, не потому, что дома лучше, а потому, что дома привычнее. На руке всегда не хватает повязки. Его до сих пор охватывает ужас, когда он бросает на локоть взгляд, а там никакой повязки нет. В голове сразу набатом стучит: казнят, казнят, казнят, за такое тебя казнят, как ты мог выйти из своей грязной норы, забыв о том, кто ты такой. А они ведь все точно, как Бертольд. Такие же элдийцы, только понятия не имеют они о том, что бывает, если забудешь нацепить на руку кусочек ткани. Если им рассказать, они просто не поймут. Они и не знают, что можно вот так обращаться с людьми. Это Бертольда в них и пугает, и злит, а еще он завидует: ну как же так, ведь жизнь пройти — не поле перейти, или как там говорила его бабуля, возводившая страдания в культ. А можно, оказывается, и так. Но где же тогда жизнь Бертольда, где жизнь, которую он мог прожить без повязки на руке? Где-то в другом мире, в другом месте все могло быть иначе: никаких повязок, никакого страха и стыда, а еще можно ходить там, где вздумается, просто так, потому что ты этого захотел. Это все очень простые вещи, а здесь, на Парадизе, никто их не ценит. Когда кто-нибудь снова заводит свою скорбную песнь о том, что они заперты здесь, в кольце стен, Бертольду хочется смеяться, потому что всю жизнь он был заперт в месте поменьше, и не было там никаких красивых пряничных домиков, не было симпатичных клумб, разбитых зеленых парков. Там, в общем-то, не было ничего, кроме отчаяния и смирения с тем, что жизнь тебе предстоит прожить в отчаянии. Жизнь прожить — не поле перейти, ну да, ну да. А как же. О, всякий раз думал Бертольд, вы ничего не знаете о несвободе, вас еще никогда не запирали по-настоящему. Иногда Бертольду нравится представлять, как их всех поставят на место. Вот, к примеру, Жан — цены себе сложить не может, такой гордый, такой смелый, считает себя лучше всех. А каким бы он был, если бы родители с детства говорили ему не раскрывать свой рот при людях, чья кровь чуточку отличается от его крови. Потому что за это их малыша могут убить. А его убийцам ничего не будет. А Эрен? Что Эрен? Неужто Эрену было бы легче жить, если бы его маму не съел титан, а, например, казнили за прогулку без повязки или нарушение комендантского часа? Название, кстати, у этого всего тоже есть, что-то про крабов или пауков в банке. Так или иначе, Бертольд аналогию понимает. Ему и вправду хочется, чтобы все они сидели в той же банке, что и он. А если в банку они не поместятся, со своими большими наивными сердцами и распахнутыми душами, так пусть умрут. Всякий раз Бертольд приходит к выводу, что он их ненавидит. Он им завидует. А ведь Бертольд и не думал, что ему это чувство свойственно. Не завидовал же он тому генералу в сверкающей колеснице — нет, не завидовал. А Конни Спрингеру, деревенскому мальчишке, который лучше всех на свете свистит, и на этом его таланты исчерпываются, Бертольд завидует. Потому что они-то такие же. Всякий раз он об этом думает, и, в особенности, когда он один, когда никого из них нет рядом, и даже Райнера нет, и нет Энни — никого нет, и мысли могут течь свободно. Потому что даже думать нужно очень осторожно, в Марлии ты растешь с этим знанием, оно впитывается в тебя, как впитывается в землю вода. И вот Бертольд лежит, и небо красивое, оно синее, а по нему бегут облака, бегут в сторону Марлии, а вернутся сюда, обратно, наверное, с дождем. Мир — жестокое место, никто ни в чем не виноват. Это всегда его успокаивает. И вот облака текут, небо синее, день — обычный, Бертольд даже умудряется задремать, а будит его Саша. — Бертольд! — говорит она и трясет его за плечо. — Бертольд, послушай, я должна с тобой о чем-то поговорить. — А? Саша симпатичная: ямочки на щеках, живые карие глаза, ловкая, вертлявая, похожая на очаровательного лесного зверька. Бертольду вообще-то нравилось смотреть на девушек там, в Марлии, а ведь он был гораздо младше. Ему нравилось просто смотреть, как они разговаривают, как накручивают на пальцы волосы, как красят губы, как едят мороженое, как зевают — что угодно, самые простейшие вещи у них выходили волшебно. Девочки забавные, и красивые, и диковинные — целый огромный мир, вкуснопахнущий, разноцветный, переливающийся и тающий, хрупкий, как мыльный пузырь. А здесь, вот, все по-другому. Девочки Бертольду еще отвратительнее, чем мальчики. Симпатичные — отвратительны вдвойне. Потому что он слишком легко представляет, как раскалываются их симпатичные головки. Или как они горят. Их кости хрустят. Кожа слезает клоками. Они кровоточат. Они кричат. А ведь будет именно так. Бертольд даже спросил однажды у Райнера, как он может трахать эту, как ее, Эмму или Эмили. Не представлял ли он, что должно случиться с ней, случиться неизбежно и по его вине. Райнер тогда посмотрел на Бертольда, как на идиота, а потом широко улыбнулся: — Вот ты извращенец. И пошел трахать свою Эмму, или Эмили, словом, девочку, которая должна будет умереть. Бертольд никого из них не жалеет, и девочек тоже, и красивых девочек не жалеет, и детей вплоть до крошечных малышей — никого не жалко. Просто это противно. — Эй, Бертольд, ты меня слушаешь? Саша подается к нему близко-близко, неловко и грациозно одновременно, как больная кошка. Она морщит маленький носик и говорит: — Мне ужасно неловко. — Все в порядке, — говорит Бертольд. — Тебе нужно помочь? — Ты же помнишь, что скоро мы отправимся, ну, туда. За Стену. Бертольд кивает, а Саша вдруг глубоко вдыхает и выдает на выдохе: — Это так здорово, что ты такой смелый. Тебя это все будто бы совсем не занимает. — Я стараюсь, — отвечает Бертольд. Ему хочется закончить этот разговор. Лучший способ закончить разговор с Сашей — достать из кармана картошку, кинуть ее в одну сторону и убежать в противоположную. Но никакой картошки у него нет, остается только отделываться общими фразами. А Саша говорит: — Слушай, Бертольд, я человек честный. А я — нет, думает он, я ужасный, нечестный, лживый человек. Представляю тебя без кожи, представляю, как легко ломаются твои кости, представляю, какой ты будешь, обязательно будешь, еще будешь. — Я знаю. — Ну и вот, — говорит Саша. — Я все про тебя поняла, Бертольд. Сердце пропускает удар, Бертольд чувствует ток крови в висках. Нет, думает он, ну ты же дура. Рука его машинально ищет хороший камень, удобный камень. — Прости меня, Бертольд! Не думала, что тебя это так заденет, — щебечет она. — Но я знаю, что ты девственник. Камень уже под рукой и больно впивается в ладонь. — Что? Саша понижает голос, глаза ее блестят. — Я тоже, Бертольд. Бертольд и не знает, что сказать, поэтому говорит: — Понятно. А Саша вдруг берет и распускает волосы. Такое было на иллюстрации к одной книжке, которую Бертольд зачитал до дыр. Она говорит: — Мы, может, скоро умрем. А я так и не успею попробовать. Ты тоже. Тебе не обидно? Она мотает головой, волосы разлетаются, выглядит это все нелепо, а еще нелепее ее следующие слова: — Сделай меня женщиной, Бертольд. А я сделаю тебя мужчиной. Ну ничего себе, думает Бертольд, где ты это прочитала? Саша смешная, дурацкая, нелепая, но она симпатичная, от нее приятно пахнет, уютно и трогательно. Она совсем не похожа на Энни, но она здесь, и если положить руку рядом, можно почувствовать ее тепло. — Я бы попросила Конни, — говорит Саша. — Он тоже девственник, только не говори никому. Но Конни — мой друг. Вдруг я разрушу так нашу дружбу, нет, этого я допустить не могу. — Спасибо, что выбрала меня, — говорит Бертольд. — Значит, тебе нужен был девственный не твой друг. Саша осекается, обнимает его — Дело не в этом! — говорит она. — Прости! Ты горячий. Ну, не такой горячий, как Райнер, конечно, но тоже ничего. Бертольд смотрит на нее, наверное, с отчаянием, потому что Саша снова извиняется. — Прости, я все не то говорю. Но мне так страшно. Вдруг ты мне откажешь, я тогда умру со стыда, честно-честно. А ведь у Бертольда и правда никого никогда не было. Он еще и не целовался, к тому же. Сюда он попал, когда был совсем маленьким, а здесь все должны умереть, а многие уже и умерли. Раздавленные люди, разорванные люди, разломанные люди: как на них смотреть? Саша вдруг прижимает руки к его щекам, ладошки у нее холодные, и это неожиданно, Бертольду казалось, что Саша вся должна быть горячая. — Будь моим, — говорит она низким, хриплым шепотом. Может, кто-нибудь и когда-нибудь объяснит ей, что это все выглядит смешно. Но это будет не Бертольд. — Давай? — добавляет она своим обычным голосом, обычным тоном, и это уже куда сексуальнее. — Слушай, Саша, я не могу взять на себя такую ответственность. — Если боишься, что мне будет больно, то, может, и нет. В детстве я упала с велосипеда, и... только не делай такие глаза! — Подожди, — говорит Бертольд. — Нельзя спешить с такими вещами. — Но мы можем умереть, — повторяет Саша с нажимом. В этом она красивая: без страха, без сожаления. Саша быстро расстегивает рубашку, ее пальцы не путаются в пуговицах, несмотря на ошеломительную скорость, словно она долго тренировалась. И, когда Саша подается вперед, чтобы его поцеловать, Бертольд думает: а ведь правда, вдруг он умрет и так не узнает? Может, хотя бы поцеловаться с ней? Если думать только о том, как вкусно она пахнет, то страшно совсем не будет. Губы у Саши мягкие и нежные, они такие горячие, словно у нее температура. Целоваться оказывается легко и приятно, никакой неуверенности нет, Саша напориста, а Бертольд просто старается повторять все ее движения в надежде, что она-то знает, как нужно. Ему совсем не противно, даже когда Саша засовывает ему в рот свой язык. Наоборот, член в штанах напрягается, и Бертольду хочется двинуться ей навстречу. — Положи руку мне на грудь, — шепчет Саша. Бертольд протягивает руку, касается ткани ее лифчика, под тонкой тканью — горячая кожа, здесь она должна быть такой нежной. — Смелее, — говорит Саша. — Не бойся, мне такое приятно. У тебя такие большие руки. — У меня? — спрашивает Бертольд за секунду прежде, чем понимает, какой бестолковый это вопрос. Саша смеется, запрокинув голову, и Бертольд чувствует, как нарастает возбуждение. Саша отстраняется от него и начинает стягивать с себя штаны. — Только не пугайся, — говорит она. — У меня на животе есть шрам. Он огромный. Это меня укусила собака, когда я была совсем маленькая. Прямо за бок. Представляешь? Ужасная, злая собаченция. — Ты такая сексуальная, — говорит вдруг Бертольд. Он вообще-то не хотел произносить этого вслух. — Правда? — спрашивает Саша и снова смеется, она подается вперед и целует его, прижимается к нему грудью, вертит бедрами, чтобы скорее стянуть штаны, и все это так здорово и странно, словно ты отправился в путешествие, которое не планировал. И безо всякой повязки. — Ты очень сексуальный тоже, — шепчет Саша. — Ты не какой-то там лох педальный, что бы Имир ни говорила. — Имир так говорит? — Нет, конечно, конечно она так не говорит, ого, ты уже готов, это круто! Саша расстегивает ему ширинку, ее холодная, нежная ручка проникает под его трусы, сжимает его член, и невольно Бертольд подается ей навстречу, это получается по-дурацки, ему стыдно, но он ничего не может с собой сделать, он подросток, ему хочется секса. — Ты думаешь поместится? — спрашивает Саша деловито. — Как они вообще там помещаются? Имир говорит, что сначала лучше пальцами или языком. Ты мне сделаешь? — Чего? Саша хватает его руку и прижимает к своему животу. — Ну, там, — говорит она. — Ниже. И Бертольд понимает, что ей тоже стыдно. А почему бы и нет, думает он. Ведь, в конце концов, Райнер же трахается с девчонками, и все у него в порядке. Это вовсе и не противно, это очень хорошо. Она теплая, нежная, приятная, и Бертольду ее хочется, хочется почувствовать, как это, как она примет его, какая она внутри. Бертольд легко валит Сашу на землю, она издает какой-то странный звук, что-то среднее между "вау" и "ой", как на аттракционах, или как во время ее первых тренировок с УПМ. Они так близко друг к другу. — А ты тяжелый, — говорит Саша, пытаясь устроиться поудобнее. Он даже сквозь одежду чувствует тепло между ее ног. А когда Бертольд прикасается к ней там, он обнаруживает, что она влажная, возбуждена — ее возбуждает он. Саша тяжело выдыхает, фыркает и Бертольд думает, до чего же она сейчас горячая — дурацкие вздохи и звуки, странные комментарии, все его сейчас возбуждает. И вдруг Саша говорит: — Бертольд, только не делай мне больно. Пожалуйста. Говорит очень тихо, нежно, прочувствованно, это она нигде не вычитала, нигде не подсмотрела — слова идут от ее сердца. В глазах тут же темнеет, в голове бьется кровь, а Саша перед ним кажется ему мороком, видением, скрывающим какую-то страшную, уродливую реальность. Перед глазами мелькают с бешеной скоростью картинки: тела, заваленные камнями, размозженные головы, раздробленные конечности. Мертвые женщины, мертвые девушки, мертвые девочки. И Сашино тело перед ним тоже разъятое, разорванное, кости продирают кожу, кожа слезает клоками, разбита голова, живот в страшных гематомах, кровоточит ее уродливый шрам. Бертольд знает, что это не правда. Что это только чудится. Но сердце выпрыгивает из груди, ему кажется, что он сейчас умрет, его тошнит. Саша приподнимается: — Бертольд, ты дрожишь! Разодранные люди, люди, разъятые надвое, плачущие дети, плачущие старики, кричащие мужчины и женщины, тошнотворный запах смерти надо всем. Он не просто дрожит, его трясет, ему мерзко и плохо. Когда Саша протягивает руку, он ее отталкивает. Быть с ней — все равно, что трахать корову, которую забьют для воскресного обеда. Ничего более мерзкого Бертольд не испытывал в жизни. Даже убивать было не так мерзко. — Бертольд, я тебя обидела! — Нет! — говорит он, вернее, думает, что говорит. Язык онемел и не слушается. Голова кружится, он пытается встать, но падает, пытается застегнуть штаны, но руки трясутся. Все это так нелепо, а еще — ужасно позорно. Саша снова пытается его обнять, и рука Бертольда нащупывает камень. Я убью тебя, думает он, если ты ко мне еще раз прикоснешься. Он зажмуривается, перед глазами сплошные красные спирали, а пахнет все равно только кровью, кровью, кровью. В ушах такой гул, что кажется, будто с Бертольдом сейчас приключится удар. Когда он открывает глаза, Саша уже одета, она стоит на некотором расстоянии от него. — Прости, — говорит она. — Но я не скажу ничего Имир, честно-честно. Она смущена, чуть не плачет. А Бертольд думает: как будто мне есть дело до этой сучки Имир. Я же пришел разрушить ваш мир, Саша. — Мне лучше уйти? — спрашивает Саша. Бертольд кивает. Секунда — и ее уже нет. Он обидел девочку, симпатичную. А еще у него мог бы быть первый в жизни секс, а вместо этого случилась паническая атака. И все из-за того, что как-то раз он убил сотню тысяч человек за пятнадцать минут.