Почва

«Это конец», «Сейчас нас убьют», «Мы проиграли». Первые мысли были неутешительными. А о чем еще можно думать, когда тебя связывают и бросают прямо в эпицентр мучений? Ей все равно, когда собственная кровь вытекает быстрее слез; плевать, если не останется ни одной целой кости; не важно, что, скорее всего, она не дотянет даже до утра, - лишь бы спасся Гарри. От него зависит победа, а значит и жизни сотни невинных людей, которые поверили в ребенка со сложной судьбой, а не перешли на сторону могущественного мага. Если поместить на чашу весов жизнь одной магглорожденной девчонки, и надежду всего волшебного мира - она без раздумий пожертвует собой столько раз, сколько потребуется. И Гермиона успевает смириться со своей судьбой, считает, что такая жертва далеко не напрасна. Даже боль больше практически не чувствуется, но она продолжает кричать до последней сорванной связки, и не только голосовой. Мозг подает сигнал повернуть голову в сторону поврежденных нервных окончаний, хотя на теле неповрежденных, наверное, уже и не осталось. Затуманенный взгляд скользит по свежей, все еще сочившейся надписи на предплечье. Губы автоматически беззвучно воспроизводят буквы, которые складываются в, терпкое на вкус, слово – Грязнокровка. Веки тяжелеют и опускаются, но, очередной круциатус, вызывает судорогу по всему обмякшему телу, заставляя выполнить противоположное движение – открыть глаза еще шире. Именно в этот момент она натыкается на то, чего не ожидала видеть в своей короткой жизни никогда: Он стоит около камина, крепко сжимая руку матери. Подбородок потрушивается, в глазах страх, потерянность, ужас и слезы. Драко Малфой плачет, глядя на пытки ненавистной грязнокровки. В его эмоциях не видно ликования, злорадства или превосходства. Там нет удовлетворения или хотя бы безразличия. Когда их взгляды пересекаются, на какую-то короткую секунду, дыхание резко спирает и что-то колит в груди. «Наверное, это и есть смерть». Так думается ей, и лучше бы она оказалась права.

*

После спасения в Мэноре прошло уже больше месяца. Грейнджер полностью восстановилась, не считая необратимого шрама на левой руке, линии которого пронзили саму кость. Медсестра – мадам Помфри, уверяет, что повреждений больше не осталось. Уже несколько магических обследований подтвердили удовлетворительное состояние всего организма, а сомнительные симптомы, о которых говорит девушка - возможно являются фантомной болью. Это частый случай, когда пациенты не могут полностью оправиться от полученной травмы и заставляют собственные полушария дорисовывать то, что осталось далеко в прошлом. Идет война, и это меньшая из проблем, которая сейчас заботит гриффиндорку. Она охотно слушает целительницу, закрывая глаза на временные проблемы с дыханием и острые, выжигающие изнутри бОли по всему телу.

*

Финальная битва. Слишком много жертв, несправедливо отобранных жизней. Осиротевшие дети, и родители, навсегда лишившиеся своих малышей, которых война состарила буквально на глазах. Цветные лучи проносятся со свистом со всех сторон, преимущественно зеленые. Девушка видит, что они проигрывают. Количество, сила, отсутствие морали и жалости - всё качества победителя не на их стороне. Финальный аккорд этого драматического этюда, длинною в жизнь, зажимает Хагрид, на руках у которого маленькая бездыханная фигура мальчика-который-в-этот-раз-не-выжил. Барабанные перепонки норовят лопнуть, когда со всех сторон раздаются жалостные душераздирающие вопли. Женщины падают на колени и заходятся горьким плачем, они скорбят не по подростку, которого считали простым символом, - а оплакивают собственную свободную жизнь, о которой теперь придется забыть. Остекленевшие глаза бездумно скользили сквозь толпу, случайно зацепившись за испачканные, но все еще белее снега, волосы. Он на их стороне. Это, никак не меняющее исхода сражения, открытие - причиняет физическую боль. Будь ей сейчас не так все равно, Гермиона обязательно обратила бы внимание на такую необъяснимую реакцию, но мысли заняты одним: «Гарри больше нет. Он правда мертв.»

*

До сих пор, в победу поверить было сложно. Всё произошло так неожиданно и непонятно, да и кому теперь было дело? Гарри Поттер был жив, а Волондеморт – повержен. Над пожирателями смерти безостановочно проводились судебные процессы. Начинали с самых главных действующих лиц враждующей стороны, в их число входили приближенные к Тому Реддлу: Антонин Долохов, Рудольфус Лестрейндж, посмертно судили даже его супругу Беллатрису, и Люциус Малфой. Члены Визенгамота были справедливо безжалостны, отправляя каждого на встречу с дементором. В то время, как Крэбб и Гойл старшие, Долорес Амбридж и другие – были приговорены к пожизненному заключению в Азкабане, без права на залог. Та же участь ожидала и Малфоя-младшего, если бы не показания «Золотого трио». Это была их первая встреча лицом к лицу, с того самого дня, в гостиной его поместья. Пересечение взглядов и она чувствует такую знакомую резь где-то за ребрами, пытается вдохнуть поглубже, но внезапно возникший барьер мешает. Старается как можно быстрее произнести речь, совершенно не ту, которую готовила три ночи подряд накануне, и сбегает из судебного зала, не дождавшись оглашения приговора. Как и всегда, перед друзьями удается легко оправдаться. «Переволновалась», «Закружилась голова», «Было слишком мало воздуха». По сути, даже не врет, - слегка недоговаривает. От них же узнает, что Драко присудили пять лет, за активное поддерживание идей Воландеморта, применений непростительных и нескольких попыток убийства. Это был минимальный срок из всех, которые получили бывшие ПС-ы. По дороге в квартиру, которую Министерство Магии предоставило каждому герою второй магической войны, девушке не удается выкинуть из головы прицел его серых омертвевших глаз. Они раз за разом самопроизвольно воспроизводятся, и каждая возникшая картинка откликается жжением, будто кто-то прислоняет к оголенной спине раскаленные угли. Только сбросив неудобные туфли на каблуке, Гермиона бежит в ванную, облегчить боль, снять накопившееся напряжение. Вместо него она начинает снимать одежду, по привычке бережно складывая в стопочку, хотя уже через десять минут она комом полетит в стиральную машину. Всего одно неаккуратное случайное движение заставляет колени подкоситься и звонко стукнуться об кафельный пол, а зубы стиснуться до раздражающего скрипа, чтобы не закричать на весь жилой дом. Глаза в ту же секунду наполняют слезы, а еще полное недоумение. Гриффиндорка поднимается на ноги и с опаской приближается к настенному зеркалу над раковиной. Медленный полуоборот и две вспотевшие ладошки заглушают испуганный «ох». С левой стороны, предположительно в районе сердца, прямиком из нежной плоти пробивался бутон. Настоящий, цветущий пагон белого нарцисса. При этом кожа была абсолютно чиста – никаких повреждений, царапин, трещин или кровоподтеков, - только прекрасное соцветие. Этот вид чарует и гипнотизирует, а затем наступает осознание и происходящее ужасает, бросает в жар и дрожь. «Что это такое?», «Откуда взялось», «Как избавиться?». Душ она так и не принимает. Стремительно натягивает свежий комплект одежды и белья, стараясь как можно меньше контактировать с пораженным участком кожи, и с помощью камина трансгрессирует в больницу Святого Мунго. Здесь все еще очень много тяжелораненых после заключительного боя, но Грейнджер удается схватиться за пробегающую мимо молодую медсестру. Ожидание всегда с трудом давалось юной представительнице львиного факультета, а учитывая сложившуюся ситуацию – это становилось личной каторгой. Преклонных лет женщина водит волшебной палочкой над кушеткой, на которой разместилась Гермиона. Незнакомые заклинания, странного вида сечения и внезапно появившиеся графики окружали и действовали на нервы. Она слышит тяжелый глубокий вдох где-то сбоку и не может его расшифровать. Больше всего ее раздражали две вещи: необходимость ждать и когда она чего-то не понимает. Как неудачно все совпало. Девушка резко переводит тело в положение сидя, от чего вся левая сторона спины ноет, и глазами встречает не человека, а сочувствие. Сожаление пропитало воздух в палате настолько, что его можно резать ножом, вот только от гребаной жалости понятнее не стало. Ей хочется разозлиться и накричать на старушку, но весь запас сил на сегодня был исчерпан, так что она с безразличием смотрит в одну точку на однотонной стене напротив и слушает о редкой, практически считающейся мифической, волшебной болезни «Ханахаки». Всего тринадцать изученных случаев, с одним не летальным исходом. Это уже, какая-никакая, позитивная статистика, один выживший из тринадцати – это не ноль из ста. Только вот цена жизни высока, даже слишком – никаких эмоций в обмен на пару лишних десятков лет. С холодным умом гриффиндорка благодарит лекаря за уделенное время и внезапный сеанс психотерапевта, и отправляется куда? Верно, в библиотеку. С детства ее приучили, что ответ на любой вопрос можно найти в книге, к тому же если у тебя есть волшебное древко и зачарованный сортировщик на поиск нужной литературы. Казалось бы, с такими агрегатами никакой проблемы просто быть не может, но она была.

*

Дни, затянувшиеся в неделю поисков результата не дали, а состояние ухудшалось. Сегодня утром Гермиона обнаружила новую, еще не раскрывшуюся, завязь. Из симптомов появился кашель, пока без лепестков, но она знала – это ненадолго. Болезнь прогрессировала, а метода лечения даже не существовало в природе. Есть только неподтвержденная теория, которая все равно ей не подходила:

«Признание во взаимности от человека, который спровоцировал развитие болезни умиращего. Взаимная любовь не может до конца излечить параженного Ханахаки - она лишь останавливает процесс, заставляя расспускаться цветы только в сердце.»

Во-первых, Малфой находился в самой охраняемой тюрьме всей магической Британии, а во-вторых, даже будучи он в собственном доме – никогда в жизни чистокровный аристократ не ответит взаимностью магглорожденной ведьме грязнокровке. Значит вариантов было всего два: 1) В мучениях доживать оставшиеся месяца, возможно уже недели; 2) Согласиться на рискованную операцию, которую успешно провели всего один раз, и то, практически столетие назад. Раньше она не могла сделать выбор, потому что не знала, что будет потом. Теперь Грейнджер знает, что будет и потому не может сделать выбор. В шахматах это называется «цугцванг», когда оказывается, что самый полезный ход — никуда не двигаться. Так девушка и приходит к выводу, что пока признаки болезни не слишком мешают ей существовать своей прежней жизнью, - она не станет совершать необдуманных действий и продолжит игнорировать приступы. Иногда лучший способ погубить человека — это предоставить ему самому выбрать судьбу. Мерлин знает толк в шутках, так и каков итог ждет Гермиону?

*

Ещё две недели пролетели как-то незаметно. Повторный седьмой курс в Хогвартсе, параллельно со стажировкой в Министерстве, – изматывали. Рост бутонов замедлился, возможно из-за того, что она не видела его уже месяц, но боли от этого не отступили. По все линии позвонков, от шейного и до тазобедренного, проклевывались паростки, как подснежники во время оттепели. Теперь приходилось тщательнее подбирать одежду, следить чтобы рубашка всегда была заправлена в юбку или штаны. Но сложнее всего было уменьшить тактильнось, иначе говоря увеличить собственную социальную дистанцию даже с близкими. Младшую Уизли, с которой теперь они стали однокурсницами, такое поведение подруги обижало. Джинни нуждалась в утешении и объятиях, которые Гермионе было сложно даже представить без дразнящей боли. Однако лишних вопросов, к счастью, та не задавала. Война на всех отразилась по-разному, наверное поэтому друзья перестали замечать странности в поведении друг друга.

*

– Что привело вас ко мне, так далеко от дома? Появился новый симптом, сообщающий о предпоследней стадии. Дальше только покрытие цветами всего кожного покрова и, постепенно, внутренних органов. Дрожащей рукой Гермиона протягивает целителю окровавленный нарцисс, из-за которого сегодня среди ночи чуть не задохнулась. На Юге от Британии жил очень старый волшебник, что посвятил колдомедицине восемьдесят лет. Это был тот самый мистер Марлини - лекарь, которому впервые удалось успешно провести операцию. Без лишних слов мудрец проводит ее в свой кабинет, ей кажется, что он знает о ней всё без единого вопроса. Но это не пугает, скорее даже располагает. Беседа выходит непринуждённой, что очень и очень странно, неуместно, что ли. В такой-то ситуации. Он предлагает провести небольшое обследование, а после спрогнозировать сколько у нее осталось времени для принятия решения. То есть, сколько ещё ей задыхаться и сжимать кулаки до крови от впившихся, в нежную кожу ладони, ногтей. Как много дней осталось, для того, чтобы успеть сказать всем близким о том, как она рада, что имеет их в своей жизни, и любит по-особенному каждого из них. Пока ещё может чувствовать и быть искренней. Из кабинета, профессор Марлини, перемещается в палату заставленную неизвестной Гермионе техникой. Некоторое из оборудования похоже на маггловские приборы, но большинство выглядят совершенно по-новому. Она, не без труда, взбирается на койку и ждёт, пока к ней подойдёт какой-то ассистент, которого только что пригласил доктор. Глаза заставляет открыть внезапный громкий лязг метала о плиточный пол и неразборчивая местная речь, хотя даже без знания итальянского, можно догадаться –молодой человек неоднократно извинился. – Геормиона Грейнджер? – Звучание собственного имени заставляет тело покрыться дрожью, ее не простили представиться, поэтому было непонятно откуда кто-то мог его узнать. Все вопросы испаряются, как только она поворачивает голову в сторону источника звука. Мулат с змеинного факультета, слизеринец –Блейз Забини, возвышался над ней в стерильном белоснежном халате, так гармонично сочитающемся с его шоколадной кожей. Ей остается надеяться только на соблюдение врачебной тайны, политику конфиденциальности и прочих законов. А хотя какая уже разница? Скоро она лишится всех чувств – неловкости со стыдом в том числе, или вообще умрет лежа в цветах. В целом, это далеко не худшая смерть, если рассматривать с эстетической стороны. А с медициной, всего-то – невыносимо болезненно и долго, ощущая прокол каждого ростка и поочерёдную остановку всех органов. Бывший сокурсник помогает лишиться верхнего предмета гардероба, уменьшая трение ткани по бутонам. Гермиона снова слышит этот жалостливый вдох, но голос парня выражает совершенно иные эмоции, – Гг-Грейнджер, то есть мисс Грейнджер, – Запинается, заметно волнуется. – Это что, нарциссы? Девушка начинает дословно зачитывать статью о Ханахаки из книги, которую успела заучить за время собственного исследования, но Забини останавливает. – Нет, я имею ввиду почему именно этот цветок? Ты знаешь, как болезнь его выбирает? А она знала. Прекрасно знала, так же хорошо, как и то, что Блейз Забини был лучшим другом Малфоя с самого детства, и наверняка узнает его любимые цветы. "Он догадался! А если нет, ему не составит труда сложить дважды два..." Паника застилает взор, она призывает сумку и кофту беспалочковой магией и бежит со всех ног к границе антиапарпационных чар. Не оглядываясь, не прислушиваясь к крикам вернувшегося врача и его помощника. Судьба сама послала решение.

*

По возвращению в Лондон, гриффиндорка взяла академический отпуск с чётким понимание, что уже никогда не вернётся в Хогвартс, и так и не закончит стажировку. Болезнь прогрессировала, обезболивающее не помогали, а компрессы только заставляли соцветия сохнуть и отрастать заново. Слабость была столь сильна, что не выходило даже прибрать за собой капли крови, смешанные с лепестками и природной слизью горловых каналов. Гермиона чувствовала, что конец совсем близок. Почва стремительно уходила из-под ног и не было никого, кто возвратил бы ее в первоисходное положение. Еле как найдя удобную позу, чтобы лишний раз не задеть самые пышные растения, она укладывается прямо на полу. Он был холодный и твёрдых, в отличии от кровати, которая прогибалась от ее малейшего движения и причиняла адскую боль. Температура камня под щекой помогала приостановить жар, который всё больше напоминал предсмертную агонию.

Вдох-выдох. Вдох-выдох.

Стеклянная ваза лопается от того не человеческого крика, что издаёт Грейнджер, когда первый росток пробивается сквозь мышечную ткань правого лёгкого. Ей говорили, что после стольких пережитых круциатосов, больше ничего не страшно. Что любая боль будет казаться сущим пустяком. И будь проклят каждый обманщик, ведь эти ощущения несравнимы ни с чем. Еще одна особенность этого редкого заболевания в том, что поражённый не сможет даже потерять сознание от шока и истязаний – Всё на живую. Никакого спасительного наркоза. Она пытается справится с этим своими привычными способами - много думает, доказывает самой себе, что как-минимум душа не может испытывать боли, а значит и тело можно усмирить. Но это не совсем так, ведь душа не знает только физической боли. Но позвольте обратиться к привычному для всех описанию наказания за грехи. Тут мы сталкиваемся с большой путаницей, потому как тысячи фолиантов описывают невероятные физические мучения грешников. Эти описания служат попытками уберечь живого человека от впадения в грех. Попытки, однако, бесплодные, несмотря на крайне реалистические описания пыток и мук. Допустим невероятное: пусть грешники испытывают в аду абсолютно такие же муки, какие они могут себе только представить в реальной жизни, а Гермиона уверена, что испытала их уже сполна. Даже вариться заживо в адском котле было бы не так мучительно. Пекло заполняет изнутри, один из органов для перекачки воздуха уже вдоль и поперёк переплетен лианами, а значит счет переходит на минуты. Очередной, надеется последний, приступа удушья. Вдох. Кашель. Вдох. Нет, не вдох. Попытка. И снова кашель, будто все псы ее внутренние, сидящие на цепи, одновременно залаяли. Вдох. "Р-р-р-р, заткнитесь!!!" Слёзы из глаз неровно стекают по щеке и на подбородок. Вдох. Псы успокаиваются и, звеня цепями, укладываются снова поспать, до следующего раза…А будет ли он?

Вдох-Выдох. "Ты снова пытаешься задушить меня? Столько лет жила тобой, ломала себя для тебя.

И плевать, что ты знать об этом–не знал!

Разве так выражают благодарность?

Уходи.

Я больше не намерена терпеть твои издёвки. Семь лет школы хватило сполна...

Уходи от меня, и забирай свою боль."

В глазах темнеет, она прекращает борьбу.