Страшнее всего

      Паймон вылезает из очередного куста с удовлетворённой улыбкой. Она уговорила Итэра в очередной раз приготовить что-нибудь вкусное, он согласился — и теперь у неё вполне достаточно ягод. Даже по пути можно немного съесть. Одну, другую… горсточку… Чуть-чуть.       Ну, главное, что осталось. Для готовки хватит, тем более — она видела! — Итэр и сам собирал ягоды. И зачем только её посылал?       Она легко находит его в горах, летит к нему — и останавливается так, будто налетела на стену: у Итэра в руке меч, противника за скалой не видно. Но путешественник застыл, будто скованный льдом, в напряжённой позе — и просто смотрит вверх. Смотрит, как на него падают стрелы потоком воды. Мгновение растянулось на целую вечность. Ни вдохнуть, ни крикнуть. Ничего не сделать.       Итэр роняет меч, падает. Паймон застывает: никогда не думала, что в человеке столько крови. Она сочится из множества порезов, светлая одежда пропиталась ею, вокруг тела — целая лужа. Меч — рядом с его безвольно лежащей рукой. Хочется закрыть лицо, не видеть, не верить...       Паймон кидается к нему, не помня себя. Жив. Пока ещё жив, она чувствует его дыхание, слышит, как бьётся сердце, его пальцы тёплые — и оборачивается на шум шагов. На них смотрит Тарталья. Пустым спокойным взглядом, без привычной ухмылки. С клинков в его руках даже не летят брызги. Противник — он?!       Предвестник делает шаг вперёд. Как руинный страж, медленно и неотвратимо, с видимым усилием.       Паймон сковывает непонимание. Фатуи выглядит так, будто хочет добить Итэра. Нельзя позволить ему сделать это. Как угодно — нельзя.       Взгляд Паймон мечется. Позвать на помощь? Некого. Приманить какого-нибудь горного демона? Итэр только сегодня сражался с ними, делая окрестности безопасными для простых путников. Да и фатуи… он слишком силён для них, не задержат надолго. Она, безусловно, может накинуться на предвестника с кулаками, как сделала бы раньше — но не сейчас, не после этих долгих месяцев с Итэром.       Взгляд притягивает меч. Тяжёлый. Паймон не сможет драться им, как Итэр — но она так много раз видела атаку в падении...       Она хватает меч и рывком взлетает, он тянет её к земле.       На лице предвестника заметна тень чувства. Он... удивлён — и смотрит на неё как на серьёзного противника.       Паймон летит с мечом, выше, неровно — внимание фатуи приковано к ней. Когда он понимает, что она хочет сделать, он слегка улыбается, но взгляд по-прежнему пустой и холодный. Пугающе. Это не тот Тарталья, которого она успела узнать. Не тот, который беспокоился из-за брата и умолял Итэра помочь. Не тот.       Этот — враг.       Он с ленивой лёгкостью делает шаг в сторону, уворачиваясь, мгновение медлит — и его клинок летит к Паймон. Она смотрит на него широко раскрытыми глазами. Мгновения снова растягиваются на целую вечность. Клинок вот-вот коснется — и она беспомощно жмурится. Разрубит...       Отшвырнул! Она отлетает к скале, и удар о твердый камень вышибает дыхание, мир темнеет.       Когда Паймон снова открывает глаза, фатуи уже рядом с телом Итэра.       Страшнее всего — не за себя. Она цепенеет от ужаса: снова она бесполезна. Прав был Итэр, называя живой консервой. Она не может сделать ничего, вообще ничего, совсем ничего. Слёзы обжигают лицо. Предвестник кучу раз успеет добить, прежде чем она, лежащая так далеко, сможет что-то сделать.       Водные клинки исчезают. Фатуи опускается на колени, и за его спиной не видно, что он делает. Паймон обречённо жмурится. От мысли, что Итэр уже мёртв, воздух комом застревает в горле.       Проходит совсем немного времени. Она слышит шаги рядом, испуганно вжимается в камень, будто пытаясь стать его частью. К ней подходит фатуи. На его лице — застывшее спокойствие, спокойный взгляд больше не обжигает холодом, в нём скорее задумчивость.       Паймон смотрит на светлую косу Итэра, на руки предвестника — тот держит его бережно, осторожно, будто боится уронить, боится причинить боль. Меч он подобрал тоже.       Паймон видит, что фатуи и хочет что-то сказать, и не знает, как — по движению губ, по легкой неуверенности. Она взлетает, не отрывая от него взгляда. Кажется, удачный момент для попытки атаковать снова — но фатуи уронит Итэра.       — Идём, — наконец произносит предвестник. — Надо позаботиться о его ранах.       Паймон хмурится, скрещивает руки на груди, подрагивает от возмущения. Она уже набирает воздуха, чтобы резко отчитать фатуи, и осекается. Кап. Она смотрит на потемневшую от крови пыль под ногами предвестника и сдувается, даже опускается ниже. Кап. Недовольный хмык больше походит на всхлип. Паймон резко кивает, взлетает выше и пристраивается за плечом фатуи, как привыкла. Он легко несёт Итэра.       Идти, по счастью, недалеко. Они натыкаются на небольшой отряд горных демонов, но фатуи обходит их стороной. Паймон тихонько фыркает: этот человек был готов ввязаться в любую схватку — но только не сейчас.       Место, где предвестник оставил свои вещи, выбрано необыкновенно удачно: пройдёшь в двух шагах и не заметишь. Он в несколько пинков расправляет свернутое тонкое одеяло, лежащее у тлеющих углей костра, и удивительно бережно опускает на него Итэра. Паймон замечает, как слегка подрагивают его ресницы, но дыхание спокойно, как у спящего.       — Лучше не смотри, — отвлекается на неё фатуи. — Я сейчас займусь им.       — И ты опять попытаешься его убить?!       Предвестник поднимает ладонь, натянуто улыбается:       — Эй, это была всего лишь тренировка.       Его взгляд опять пустой. Паймон снова заставляет себя молчать, хотя и закипает от злости. Она наблюдает, как фатуи стаскивает порванную одежду с Итэра, промывает порезы и раны, легко создавая и контролируя воду, и с облегчением выдыхает: не так уж и страшно, не так уж и много крови было. Её обманула окрасившаяся алым вода. Она на мгновенье отводит взгляд, смотрит на неряшливую кучу окровавленных тряпок, которые раньше были одеждой, и вздыхает.       Завораживает, притягивает взгляд. То, как он накладывает повязки, выдаёт немалый опыт. Быстро, аккуратно и тщательно, виток за витком — и, кажется, фатуи извёл на Итэра весь свой запас бинтов. Паймон снова хмыкает, не понимая, почему он, едва не убив, так возится, и привлекает его внимание.       — Присмотри за ним, я отойду ненадолго, — он роняет слова. Голос звучит ровно, с привычной насмешкой, но что-то не так. Неважно.       Едва рыжая макушка фатуи скрылась за кустами, Паймон падает к Итэру. Становится на землю, трясёт за плечи — и с облегчением выдыхает, когда он действительно открывает глаза.       — Ну же, пойдём! — она говорит тихо, но её требовательный голосок ввинчивается в уши не хуже визга. Итэр морщится, садится, с силой трёт лицо ладонями, коротко шипит, задев порез, и оглядывается.       — Где Аякс? — спрашивает он.       Паймон моргает, не понимая, о ком вообще речь. Какой ещё Аякс, тут фатуи рядом, враг! Бежать надо, и побыстрее.       Итэр встряхивает головой, трёт висок, путая пальцы в мокрых золотистых прядях, морщится.       — Тарталья, — наконец уточняет он.       — Ушёл, и мы не хотим ждать его возвращения! — возмущение делает её голос ещё более звонким.       — Хотим, — не соглашается Итэр. — Я хочу.       — Он пытался тебя убить! — Паймон уже не пытается говорить тише. В кустах что-то шуршит, будто она спугнула мелкого зверька, но это звук приглушает бурчание.       — Но не убил же, — пожимает плечами Итэр. — Да к тому же ведь не ты сама притащила меня сюда и столь тщательно забинтовала, что я скоро буду превращаться в бабочку? Правда, гусеница у нас скорее ты.       — Это ещё почему?       — А кто уже опять голодный? — он тепло улыбается ей, беззлобно подтрунивая, и легонько, кончиком пальца, бьёт по носу.       Паймон дуется. От кустов доносится тихий смех. Фатуи возвращается, на его ладони — горсть кисловато-сладких жёлтых ягод. Паймон невольно облизывается: из них делают варенье, а с вареньем делают оладушки, а они — сытные и вкусные, даже если их готовил не Рейзор, и сразу же чувствуется их запах и вкус, и от одной мысли о них снова громко бурчит в животе. Вот же ж... Ну, гусеница, наверное, лучше, чем живая консерва, правда?       Фатуи слегка улыбается, взглянув на неё, — и ловит ответную улыбку Итэра. Паймон хмурится: так, значит, он едва не убил — а теперь они ведут себя так, будто вообще ничего не произошло! Ну уж нет, она так и будет дуться на Тарталью, её хорошее отношение этот… этот... эта пустая яичная скорлупа не заслуживает!       — Давайте вместе что-нибудь приготовим и поедим, — предлагает он, высыпая ягоды в тут же подставленные ладошки Паймон. Она успевает заметить сбитые костяшки пальцев, на которых даже ещё не высохла кровь, — и сосредотачивается на вкусняшке. Ягодка за ягодкой — вкусно.       Итэр соглашается, Паймон не видит смысла отказываться, доедая последнюю: вкусная еда — это всегда хорошо. Даже если часть приходится отдать Тарталье. Дело затягивается до первых звёзд.       Успокоенная едой и мирными разговорами, она засыпает на коленях у Итэра. Он рассеянно гладит её по голове, перебирает невесомые пряди. Его голос — мягкий, негромкий, его интонации, в которых слышен сдерживаемый смех, его нежные прикосновения убаюкивают, и даже ушибы почти не тревожат, когда Итэр бережно ощупывает её, проверяя, сколь серьёзно она пострадала от удара. Ей тепло. На Тарталью она не злится. Почти.       Паймон верит: что бы ни случилось в их долгом путешествии, Итэр останется жив.