Сон в кубе

–––

      «Да, не буду. Да, обещаю». — Техно редко обещает что-либо. Поэтому Дрим ему верит. И закрывает глаза, свернувшись на полу у дальней стены камеры. Он долго убеждает себя в собственной безопасности и всё-таки проваливается сквозь пространство реальности, расщепляясь и превращаясь в наблюдателя увлекательных действий во сне. Его дыхание с пульсом замедляются, а голод, помноженный на два, перестаёт чувствоваться так остро. Дрим, хоть и спит, слышит каждый шорох, вдох и выдох сокамерника. Звуки реала разбиваются на смутное эхо, в сон проникая полностью искажёнными. Впервые за долгое время ему удаётся хотя бы чуть-чуть расслабиться и осознать, как медленно могут протекать события. Время перестаёт быть сжатым в рамки посещения, а час, когда кто-то должен прийти, растворяется в потоке таких же часов, становясь до ужаса неособенным, но таким спокойным. И даже чуткий слух притупляется, создавая вакуум в мыльном пузыре, где звук просто не может распространиться.       Как вдруг он слышит глухие шаги. Через пелену они кажутся ненастоящими, будто это воображение придумало и подменило действительность. Но они, вопреки надеждам, становятся громче. Эти шаги узнаются ещё за несколько десятков метров. Тяжёлые, раздражённые, полны нетерпеливости и ненависти. Ноги так и переминаются с места на место, а невысокие каблуки ботинок смело стучат по полу ещё на той стороне, за лавой. На этой же они прошаркивают по дорогим блокам незерита. Уже через несколько секунд кажется, что это огромный великан наступает прямо перед лицом, чудом не раздавив маленькое тело, которое уже сжалось в комочек из забитого человека. Сон лопается.       Дрим не хочет открывать глаза. Техноблейд обещал. Обещал защиту. Как это глупо — надеяться, что такой человек сможет противостоять настоящему лезвию. Наверняка он сейчас просто наблюдает, настороженно глядя на ножны. Лёгкие замирают, становится обидно. Нет, он не обязан был этого делать. Не обязан был рисковать тремя жизнями, одна из которых была сохранена с помощью Дрима. Не обязан. Но стоит только представить, как его глаза просто… смотрят. Смотрят на то, как кого-то тупо избивают. Смотрят на то, как по комнате швыряют полуживое тело. Смотрят на тщетные попытки узнать о воскрешении. Смотрят уходящему вслед, смотрят на опускающийся уровень лавы. Бездейственно, не принимая и секундного участия, насмехаются с толикой жалости. Это не его конфликт, поэтому он не будет вмешиваться. Нет. Но где-то на грани подсознательного разгорается обида и обжигает — себе глупость не простить. Дрим сильнее жмурится, надеясь проснуться или вновь заснуть, желательно, навсегда. Время замирает, пытаясь предотвратить неизбежное. Не будет же тварь, несмотря на своё гнилое желание обладать властью над смертью, бить спящего?       О, нет… Когда тебя отделяет от огромной силы лишь жалкая тля, тебе плевать на неё. «Пора вставать.» — Строго и холодно произносит Квакити. Он ждёт несколько секунд действия со стороны и, не получив его, приступает. Дрим, осознавая последствия своей оплошности, на миг готов сдаться, лишь бы не снова пережить это дерьмо. Но его мысли обрываются острой, ошеломляющей болью. Удар — сердце на долю тика часов сжимается сильнее, прячась за рёбрами в самый укромный угол — ботинком приходится в грудь. По инерции тело переворачивает на спину. За область удара хватаются рукой, другой пытаются прикрыть голову, ожидая следующего. Но Квакити, нагнувшись, сжимает оранжевый воротник робы, приподнимает хранителя информации и с силой прикладывает его к стене — легко и просто, словно пушинку. Тот, неприятно ударившись затылком, резко открывает глаза, наполненные страхом. Дрим пытается послушно удержаться в сидячем положении, одной рукой упираясь в пол, при этом он пытается оторвать от себя хватку. Но его сбивает слабость. Мышцы не слушаются совсем, и руки, трясясь, не удерживаются на месте. Глаза так и слипаются, тело валится вбок. Посетитель недоволен. Сидящего снова поднимают, его щёки больно сжимают пальцами в чёрной перчатке, заставляя посмотреть в глаз. Дрим вновь цепляется за руку, кажущуюся намного шире по сравнению с его бледной и больной. Это раздражает пернатого. Два чужих надоевших глаза мечутся по тёмному, размытому образу, уходят взглядом за спину, будто пытаются найти кого-то ещё в этой коробке. Бесит. В них отражается лава, когда должен отражаться чужой зрачок. Она опасно полыхает, засвечивая салатовые радужки. Выводит из себя.       «Выбраться, блядина, хочешь?» Челюсть разжимают, и голова бессильно прислоняется к стене. «Говори.» — в ответ ему отрицательно мычат, чуть щурят глаза. Квакити устало выдыхает: «Сам виноват». Он медлит, всего три секунды, что превращаются в минуты долгого ожидания неизбежных последствий для другого. Но не через три, не через десять «бесконечностей» он не отходит, замирая в глупом наблюдении. За ним наблюдают в ответ. И всё доступное внимание сейчас обращено только на него, а лава подсвечивает естество и его заслуженность тёплым пламенем. Квакити выраженно поворачивает корпус и сжимает правую руку в кулак. Он самодовольно усмехается — настолько пиздато, должно быть, он сейчас выглядит. Резкое движение, лёгкое сокращение и так небольшой дистанции. Дрим слишком поздно осознаёт, что произошло — всё сокращается до нескольких сантиметров горящей кожи, где-то между виском и челюстью, и звона в ушах. Его облили лавой?.. Этот мир слишком маленький для его сознания. Оно выпадает из лживой реальности, и фигура, освещаемая раскалённой материей, растворяется в ледяном воздухе. «Почему холодный? Тут же было жарко…» Может, поэтому его камера из обсидиана — остывшей лавы, на которую он сейчас вынужден смотреть? Может, поэтому его щека уже не сильно жжётся, а уже просто тихо ноет? Холод тому причина. До него вяло доходит: ему прилетело с правой. Странно, что мысли такие медленные при таком раскладе. Раньше бы они носились как фантомы по небу в ночной прохладный день. Это новое, растаявшее ощущение боли заглушает старое, втягивая обратно в мелкие события. Их слишком много. Давит. Но этого всё ещё не достаточно, чтобы выдавить хоть одну явную эмоцию на уставшем лице. И Квакити это понимает. Столь ясно, сколь пасмурно для другого. Его левая рука снова тянется к Дриму. Тот хочет извернуться, но, чуть шелохнувшись, вызывает лишь резкость со стороны. Квакити, поспешив вцепиться в отросшие волосы, тянет их к себе. Только он знает, что произойдёт дальше. И это, честно признаться, пугает Дрима. Он привык знать, как поступят другие в той и иной ситуации. Но в последнее время всё, что он знает — это больной бред, почти не отличимый от здравого. И неизвестно, куда он повернёт в следующую секунду. Неизвестно, в какой угол этой камеры строгого содержания отправит пережидать очередной припадок.       Дрима притягивают за отросшие пакли, и ему приходится сдержать шипение боли. Он внимательно смотрит на пустую впадину, где должно быть глазное яблоко, и тянущийся от края до края лица шрам. Кажется, впервые ему удаётся рассмотреть лицо. Когда Дрим замечает возникший немой вопрос «Что интересного ты нашёл?», то с радостью готов на него ответить. Изуродованные лица слишком близко друг к другу. — Не зря Техно тебя так, сучка.       Теперь ему точно конец. Теперь его тело не смогут опознать, если вообще найдут. Но мизерная доля удивления от Квакити получена, а, значит, это стояло того. Дрим сразу же пытается воспользоваться моментом и, пока рука на голове еле заметно расслабилась, пытается отползти. Златопёрый стоит в замешательстве: неужели эта тля посмела, или это было невзаправду, и ему просто послышалось?! Когда он кидает сомневающийся взгляд на заключённого, то окончательно убеждается в верности произошедшего, ловя на лице другого ядовитую ухмылку. Понимание того, что над ним сейчас без капли былого страха насмехаются, по-настоящему начинает его злить. Брови сдвигаются к переносице, а в голове зарождается уверенность в заготовленном плане. Квакити без замедлений вновь сжимает волосы и резко дёргает их к себе. В мыслях проскальзывает желание их выдернуть. Дрим не удерживает язык за зубами, позволяя себе обругать мучителя. И это лишь подначивает совершить задуманное. И вот, их лица опять достаточно близко, чтобы услышать ледяной шёпот одного из них, — «Надеюсь, он скажет тебе то же самое. "Не зря он тебя так, сука."» Что-то опасно проблёскивает в правой руке Квакити. Он заносит руку для удара. Дрим раскрывает глаза, чем облегчает работу, и сжимает левую чужую руку до возможной боли. Последнее, что он видит — острый конец в мгновении от его глаза. Последнее, что он чувствует — паника, переходящая в истеричный крик, и фантомная боль во всём теле от чувствительности глазного нерва.

–––

      Дрим приподнимается на локтях с обсидиана, сжимая мех в мокрых ладонях. «…хно,» — крик из сна частично просачивается в реальность и сразу же тонет в судорожном вдохе. Воздух горячий. Осознание медленно запекается где-то рядом, и будто что-то дзинькает в голове, сообщая о готовности мысли. «Это был кошмар,» — с неверием в собственные слова шепчет себе под нос Дрим. Он нехотя садится, останавливаясь на изучении красного плаща. Он кому-то принадлежит. Имя крутится прямо на языке, но как только пробудившийся собирается его произнести, оно срывается и летит в бездонную яму забвения. Единственное, что он может сейчас сделать — забить на имя и поискать его носителя. Дрим оглядывается. Внимательно осматривает помещение, заостряя внимание на подставке для книг. Он здесь один. Он здесь совершенно один. Опять. «Его, наверное, забрали,» — произносит Дрим, избегая имени сокамерника. Сразу же за этим предположением следует другое, — «Тогда почему он оставил плащ?» Весомой причины не находит, а в то, что вещь забыли или оставили просто так, Дрим не верит. Он поднимается, не оставляя накидку. Как только массивный мех оседает на плечах, сразу чувствуется чужой запах. Сложно назвать его составляющие, но, вероятно, «запах оборотня, живущего в хвойном доме в снегах» подойдёт к описанию без проблем. Парень подходит к кафедре. Одна из пустых книг покоится на дереве. «Не думаю, что я оставлял это здесь», — проводит рукой по кожаной поверхности, покрывшейся тонким, но ощутимым слоем пыли. — «Может быть, это он? Как давно?» Когда Дрим открывает её, то оказывается, что это вовсе не пустая книга. На первой же странице записана дата. Бесполезная дата: он всё равно не знает сегодняшнюю. Он, чёрт возьми, даже не знает времени года. Плевать на время. Дрим переворачивает страницу.       Весь разворот заполнен строками неразборчивого, явно не его почерка. Глаза скользят по буквам, пытаясь выловить смысл. Они закрываются после первого, с трудом разобранного слова. «Почему?» — спрашивает себя читатель, явно обращаясь к человеку, руки которого, вероятно, были куриными, а не пиглиновскими. Следующий разворот. Здесь значительно свободнее, чем на предыдущем. Пара разбросанных надписей, оставленных печатными буквами. Но полезность от этого изменения не повышается: несвязность слов тому причина. — Ты, хренов лингвист, не мог что-нибудь адекватное написать? — вслух произносит Дрим, переворачивая страницу. Он открывает рот, желая продолжить монолог, но, даже не начав, закрывает его. В смятении перечитывает написанное: «Адекватное? Сам бы попробовал, бросив до этого учёбу ради того, чтобы сейчас сидеть в этой обсидиановой хреновине». — Хах, ты знал, что я укажу на это, так ведь? — вопрос с усмешкой в пустоту. Забавное развлечение. Честно признаться, если бы сейчас проявились чернила с ответом, книга была бы выброшена в котёл с водой, а затем в лаву: это, всё-таки, не магический дневник Тома Р. Поправив сползающий плащ, Дрим переворачивает страницу. Надписи, оставленные синими чернилами, сразу бросаются в глаза, сбивают шутливый настрой.

«Это ты виноват.»

«Это всё ты.»

«Убийца.»

Последнее слово призрачно отзывается где-то внутри. Ничего такого, лишь крошечное, только что родившееся сомнение.       Дрим вглядывается в слова. Это не почерк оборотня. Этот — слишком понятен и аккуратен, слишком мягок в соединениях, слишком кучеряв и волен. Но кто тогда ещё смог приложиться к перу, если единственный, кто так пишет — далеко отсюда; и далеко настолько, что дорога, ведущая к нему, заняла бы всю жизнь? Громко разбившаяся о поверхность капля с потолка отрывает внимание от страниц. За ней спрыгивают ещё пара. Тишина, на самом деле, напрягает. Слово «убийца» прокручивается в голове, словно старая плёнка видеокамеры. Это было давно. С тех пор воскресшие мертвецы не навещали его, а призрак не считается, верно? Сколько времени прошло с того момента на самом деле? Насколько давно?       — Один, два, три-и… — слышится за спиной. Вслед что-то мяукает. Дрим замирает. Ушей касается эхо и жалобный голос, что будто вот-вот сорвётся и будет считать навзрыд. — Ты убил и его… Розовый и Красный… Я не люблю красный. И о-он…       Сзади слова обрываются, голос начинает беззвучно плакать, пытаясь завершить счёт. Безуспешно. Слёзы присоединяются к уже упавшим каплям, осведомляя о нехватке синего в застывшей крови. Что-то начинает колоть в груди. Дрим почти не знал эту наивную версию того безумца, помешавшегося на кнопках, но, судя по реакции Томми, она была важной частью в жизни некоторых людей — Гостбур. Заслужил ли он смерти? Такой смерти? Хотя, кто будет судить об этом, если каждый заслуживает свой конец по-своему. Каждый встречает его на разных дорогах, путях, развилках и перекрёстках. Над ухом шумно выдыхают. Холод проводит руками по спине. Живой резко оборачивается, держа собственные руки наготове. Пространство пусто. Лишь несколько капель синего растекается по полу. В напряжённом молчании кутается колючий страх. Дрим делает пару шагов назад. Рукой, заведённой за спину, он чувствует подставку для книг. Сзади, в полуметре стена — бежать некуда. Справа выход — из лавы. Прямо перед ним — вода, стекающая с потолка. Под ногами она растекается синим. Голова машинально задирается к верху.       Крик. На него с пронизывающим душу криком налетает серый призрак, протягивая к нему свои тонкие руки. Дрим взмахивает локтем, в попытке оттолкнуть, но тот проходит сквозь. Шаг назад заставляет натолкнуться на кафедру и всем весом осесть на ней. Но уйти от нападения не получается. Ледяные ладони всё равно дотягиваются. Ложатся на горячую шею. Вдавливают хрящи и кости, а кожа натягивается под прикосновениями. Перекрывают воздух. Тело спиной прижимается к стене. Пальцы мертвенно холодные — кожей чувствуется. А нутро лёгких будто залили, они сжимаются от давления. Горло неприятно щекочет, хочется вдохнуть, прокашляться. Дрим хватается руками за серые запястья, пытаясь спастись. Но они точно так же проходят через оболочку, и встречают друг друга. Воздух. Вот он — везде, вокруг. Но его так сильно не хватает внутри. В уме удаётся выловить лишь одну мысль: позвать. Позвать хоть кого-то. Но, прежде чем Дрим успевает предпринять единственную попытку, месть свершается.       Хруст. Одна из костей в горле переламывается пополам. И все мысли заполняет боль. Крик тонет в мыслях, беззвучно открывается рот. Нечем выразить всё, что сейчас чувствуется. В груди пусто отзывается сердце. Последние содрогания его, секундные, дают осознание безысходности. После чего разум превращается в туманное однообразное месиво. Отключается. Рядом, на сундуке, сидит его кот. «Мяу, » — раздаётся вслед за какой-то неразберихой. Он давно уже мёртв. Имя хозяина оставленного плаща как нельзя кстати вспоминается. Он обещал.

–––

Вскакивает с кровати, с диким перегрузом в голове свободно вдыхает. Дрим с надеждой произносит имя, зовёт. Но никто не отзывается, и ему самостоятельно приходится успокаивать разум, прочищая его от прошедшего кошмара. Он нащупывает красное, тяжёлое, но пушистое одеяло и белые простыни. А комната выглядит слишком светлой, чтобы оказаться тюрьмой. Загадка его местонахождения отвлекает от боли в горле. Он принимает вертикальное положение, босыми ногами касаясь деревянного пола. Напротив колокол, отражает белый свет. Слышится лай собак откуда-то с улицы. Неужели он…       Дверь на первом этаже хлопает, слышится тяжёлое цоканье копыт. «Хэ-эй, Стив, как ты?» — раздаётся низкий голос, скрипят петли сундука. Дрим поспешно встаёт, хватаясь за полку с книгами, чтобы сохранить равновесие. Он небрежно спускается, чуть не падает, пропустив одну перекладину. Не успевает схватиться, но понимает, что уже не достигнет пола, потому что за его спиной оказывается Техноблейд. «Аккуратнее.» — только и успевает произнести тот перед тем, как его заваливают восклицанием и вопросами. Техно медленно опускает легчайшего человека на пол и возвращается к своим делам, попутно отвечая на все расспросы. На часто повторяющееся слово «Как?» он отвечает размыто и уклончиво, перебиваясь или начиная вслух размышлять над другими вопросами. После очередного такого настойчивого вопроса, пиглин отрезвительно хмурится: «Почему ты не в постели?» — На что получает растерянное бормотание. «Почётче», — вздыхает он, вставая прямо перед Дримом. Снизу слышится тихое: «Потому что ты…» Техноблейд кладёт свои руки на худые плечи, что вынуждены напрячься из-за чужого веса, и ловит убегающий взгляд. «Если причиной подъёма должен был стать я, то я бы хотел, чтобы ты не вставал. Вернись в кровать.» — проговаривает он, опуская тон настолько, что голос начинает глухо вибрировать. Дрим хочет ему возразить, но от него решают отделаться легко: поднимают, поднося обратно к лестнице. «Сейчас только семь утра», — последним доводом завершает Техно разговор, не собираясь слушать возмущения. Он собирается вернуться к столу с каким-то письмом сразу после того, как уверен, что другой не упадёт снова, достаточно крепко сжимая ступени. Но правое ухо рефлекторно дёргается, уловив жалобную нотку в чужом «но». До неприятного в спину вжимаются, заковывая пояс в руки и их замок. Что-то напоминает. Оборотень раздражённо выдыхает, сдавшись после первой же попытки отцепиться. «Не будь маленьким и беззащитным,» — несерьёзное, но весьма неплохо задевающее высказывание слетает с его губ. Ему всё равно. Он не Филза, у которого весь сервер в сыновьях ходит, он — безжалостный воин, ну и пусть, что в отставке; по праву может позволить себе такие слова, когда сам не раз говорил это себе и, главное, слушал. «Но ты…» — мямлит тот. «Вернись. В. Кровать.» — устало-раздражённый вид придавливает. Дрим сдаётся. Не очень приятно, но он должен быть благодарен за то, что его вообще вытащили из того ада. Он разваливается на кровати, смотря в потолок. Плавно выдыхает. Должен быть благодарен. Должен… Быть. . . Потолок чернеет — красный теряется.