focus

— Хм, — из за плеча Шан Цинхуа раздается задумчивый голос. — Твой почерк ужасен. Резкий ответ пробивается из мозга к горлу, но затихает прежде, чем Шан Цинхуа успевает использовать язык. Он лишь сжимает свободную руку в кулак, а другой продолжает писать. Мобэй-цзюнь прав — никто не сможет прочитать написанное. Письмо Шан Цинхуа может быть хорошим при наличии желания, но сегодня его, видимо, не наблюдается. Однако Шан Цинхуа не собирается поддаваться на поддразнивания и полон решимости продолжить работу. — Все ещё плохо, — Мобэй-цзюнь прищелкивает языком. Шан Цинхуа издает возмущенный звук, который быстро перерастает в тихий стон. — Если я покажу это кому-нибудь, то наверняка опозорю свое имя. — Хорошо, что не себя, — выдавливает Шан Цинхуа сквозь стиснутые зубы. Мобэй-цзюнь весело выдыхает. Большими пальцами, он вырисовывает круги на бедрах Шан Цинхуа, продолжая мучительно медленно толкаться в него. Мобэй-цзюню легко говорить! Он не тот, кто пытается писать, заполненный без остатка. Шан Цинхуа — тот, кто должен пытаться сохранить твердую руку с горящим от ощущения наполненности телом. Мобэй-цзюнь двигается лениво, словно выполнение этой задачи не требует усилий или концентрации. Это сводит Шан Цинхуа с ума. Все, что он хотел сделать — это закончить официальное письмо, которое слишком долго откладывал. Ладно, может быть, он немного виноват в происходящем. Когда его король нашел его за столом в маленьком кабинете в Северном дворце, Шан Цинхуа похлопал по подушке рядом с собой. Он также позволил Мобэй-цзюню усадить себя на колени, после того, как приветственный поцелуй задержался чуть дольше положенного. Он был тем, кто раздвинул верхние одежды Мобэй-цзюня, просунул руку под тонкие рубашки и провел линию поцелуев по шее. И он также был тем, кто резко закончил все, поцеловав Мобэй-цзюня в нос, пошутив про многозадачность и сказав, что нужно закончить работу. За исключением того, что он хлопал ресницами, вместо того, чтобы ругаться. Мобэй-цзюнь давно понял, что это действие — не свирепое подёргивание глаз, а один из все ещё развивающихся способов соблазнения. Ладно. Возможно, это все-таки его вина. Но он не ожидал издевательств, последующих за этим! Развернув Шан Цинхуа на коленях, Мобэй-цзюнь велел продолжить работу, стянул его штаны и начал подготавливать. В самом верху страницы есть смазанная полоса чернил, оставшаяся с тех пор, как Мобэй-цзюнь определенным образом согнул пальцы. Заметив это, Мобэй-цзюнь издал насмешливый звук. Все стало хуже, когда его король вошёл в него. Для своей немногословности, Мобэй-цзюнь слишком много говорит о почерке Шан Цинхуа. И ничто из сказанного не является похвалой. — Если это настолько сложная работа, может быть, тебе стоит поручить ее кому-нибудь другому? — мурлычет Мобэй-цзюнь, щекоча дыханием затылок. — Не думаю, что такое письмо подобает Лорду Пика. Шан Цинхуа ворчит в ответ оскорбление, которое Мобэй-цзюнь не совсем улавливает. — Что ты сказал? — спрашивает он, но Шан Цинхуа лишь качает головой. Трудно держать голову на плечах, когда обжигающий жар пронизывает тело с каждым медленным движением бедер. Ему требуется вся сила, чтобы не отступить и не доставить Мобэй-цзюню удовлетворение от собственного проигрыша. Когда Шан Цинхуа замолкает, продолжая писать, Мобэй-цзюнь тихонько произносит: — Понятно. Большая ладонь надавливает между плеч и не очень нежно толкает. Шан Цинхуа, вскрикнув, ловит себя на том, что одной рукой хватается за край стола, а другой держится за кисть. Он ещё больше склоняется над столом, когда Мобэй-цзюнь устраивается на коленях. Ощущение не приносит ничего, кроме нехорошего предчувствия, которое заставляет Шан Цинхуа дрожать в предвкушении. Его бедра приподнимаются, голова наклоняется, а буквы на бумаге расплываются перед глазами. Шан Цинхуа сдвигается вперёд на локтях и ловит кисть, прежде чем та окончательно выскользнет из руки. Там, где должен быть текст, теперь полоса. Тыльная сторона руки почернела от влажных, размазанных чернил. Мобэй-цзюнь притягивает его ближе и удерживает. — Продолжай писать, — приказывает он, пока бедра Шан Цинхуа дрожат от напряжения. От того, как другой рукой Шан Цинхуа сжимает темное дерево, костяшки на пальцах становятся совершенно белыми. Отважно он все ещё пытается окунуть кисть в чернила, чтобы продолжить работу. Потому что, судя по словам Мобэй-цзюня, он ещё не намерен заканчивать издевательства над Шан Цинхуа. Пальцы впиваются в кожу и, едва он собирается с силами, тянут вниз, в то время, как Мобэй-цзюнь резко приподнимает бедра. Кисть трескается в руке; Шан Цинхуа беспомощно хлопает ладонью по дереву. Сила следующего толчка отражается в теле, мягко сотрясает стол, выбивая низкий и пронзительный звук. — Мой...Мой король, — выдыхает он, чувствуя самодовольство, исходящее от демона позади. Он тянется за второй кисточкой, заправленной за ухо, после чего дрожащими руками обмакивает ее в чернила. Мобэй-цзюнь толкается, снова и снова заставляя чернила разбрызгиваться, оставляя повсюду черные кляксы. Он входит в него с заученной точностью, задевая нужные места, отчего Шан Цинхуа едва удается сдерживать неловкие звуки. — Будь полезным, — Мобэй-цзюнь говорит так, словно отчитывает, а не раскладывает на столе. — Раз уж тебе так нравится многозадачность. Шан Цинхуа вспыхивает от невозмутимого тона и пытается отразить его, когда произносит: — Как пожелаете. Игнорируя собственный срывающийся голос, ему удается сделать несколько неуверенных взмахов кистью. Почерк невероятно уродливый, а его рука оставляет на бумаге огромное черное пятно. Кисть соскальзывает, заставляя Шан Цинхуа выругаться. За его спиной Мобэй-цзюнь низко усмехается. Но Шан Цинхуа настроен решительно, поэтому делает ещё одну попытку. На этот раз, Мобэй-цзюнь не проявляет милосердия, толкаясь в него прежде, чем кончик кисточки успевает коснуться пергамента. — Текст, — снова говорит Мобэй-цзюнь; кисточка исчезает раньше, чем Шан Цинхуа успевает понять, что произошло. Он с трудом вспоминает, что вообще писал. — Выглядит ужасно. — Немного сложно писать в моей ситуации, мой король, — Шан Цинхуа мгновенно огрызается сквозь стиснутые зубы, заставляя Мобэй-цзюня замереть. — Будьте снисходительны. Несколько мгновений проходят без движения, так что Шан Цинхуа задерживает дыхание. Его ответ раздражительный, почти плаксивый. Он думает, что в лучшем случае, его ждут небольшие проблемы. Внезапный толчок вперёд подтверждает догадки. Шан Цинхуа разводит руки, пытаясь собраться, но задевает чернильницу, которая опрокидывается и разливается рядом. — Моя одежда! — восклицает он, пытаясь отодвинуться. Его хватают за воротник, руки тянут назад, когда Мобэй-цзюнь стягивает с него остатки верхних одеяний и отбрасывает в сторону в эгоистичном проявлении доброжелательности. Одна большая холодная рука обхватывает грудную клетку, в то время, как другая опускается рядом с плечом, прямо там, где пролились чернила. — Мой король, там... — начинает Шан Цинхуа, но обрывает себя, когда видит, как Мобэй-цзюнь проводит ладонью по разлитой жидкости. Затем, уверенными и сильными руками, он хватает Шан Цинхуа за бедра и переворачивает на спину. Шан Цинхуа видит черный отпечаток ладони, выглядывающий из места, где Мобэй-цзюнь сжимает его бедро. Это невероятно горячо и невероятно сложно будет смыть, что Шан Цинхуа пытается озвучить. Вместо объяснений выходит какая-то путаница слов, из-за которой Мобэй-цзюнь бросает на него довольный взгляд. Его король всегда находит забавным, когда ему удается превратить Шан Цинхуа в бессвязный беспорядок, словно это особенно веселая игра. — Это... — его голос сдавлен; грязная рука скользит по заду и сжимает мышцы крепче. — Чернила слишком долго сти...Ах...стираются... — Хорошо, — приходит ответ, сладкий и лаконичный, как всегда. Мобэй-цзюнь мягко подразнивает, снова медленно входя. Шан Цинхуа закрывает глаза, запрокидывает голову, пытаясь думать о чем-то успокаивающем, когда снова чувствует себя заполненным. Это чрезвычайно сложно, особенно когда Мобэй-цзюнь начинает двигаться в нём. Мысли о чистом голубом небе, золотых статуях и зелёных горных вершинах слабы и длятся недолго. Вместо этого, Шан Цинхуа наполняет острое осознание, когда Мобэй-цзюнь оставляет грязные отпечатки ладоней по всему телу. Они, должно быть, выглядят большими и собственническими на раскаленном теле. И чем больше он думает об этом, тем отчётливее ощущает собственное возбуждение. Шан Цинхуа пытается вообще перестать думать, чтобы не кончить слишком быстро. Хотя он уверен, что уже перешёл черту, когда от него будет хоть какая-то польза, после того, как они закончат. После того, как они закончат. Он обхватывает ногами талию Мобэй-цзюня, подтянув их как можно выше. Шан Цинхуа упирается пятками и изо всех сил старается приблизить своего короля. Мобэй-цзюнь опускается на локти над ним и сквозь пелену похоти Шан Цинхуа хорошо может разглядеть точеное лицо и пронзительные голубые глаза. Что-то в том, с каким желанием Мобэй-цзюнь смотрит на него сверху вниз делает Шан Цинхуа ещё более голодным. Это, должно быть, отражается на его лице, потому что Мобэй-цзюнь начинает двигаться быстрее. Шан Цинхуа стонет вместе с ним. Он в отчаянии обвивает руками шею Мобэй-цзюня. Несмотря на прежнее поддразнивание, Мобэй-цзюнь поддается, наклоняясь для поцелуя, от которого поджимаются пальцы ног. Его губы холодные, но язык, играющий с Шан Цинхуа, горячий и влажный. Он подхватывает Шан Цинхуа под спину, начинает трахать сильнее, устанавливает ритм, от которого Шан Цинхуа стонет что-то похожее на похвалы и требования. — Ах, мой король, мой король, — Шан Цинхуа задыхается в губы Мобэй-цзюня. — Ах...ах... Простите этого слугу за дерзость, мой король, но...ах... пожалуйста, сильнее, пожалуйста... Молить об этом Мобэй-цзюня опасно, потому что у него не будет проблем с тем, чтобы выполнить просьбу. Шан Цинхуа уже смирился с тем, что на следующий день не сможет нормально ходить или делать что-либо, кроме как греть королевскую постель. Мобэй-цзюнь прикусывает его нижнюю губу, набирая скорость. Шан Цинхуа закрывает глаза, в надежде успокоиться. Все, что это даёт — усиливает остальные чувства, которые теперь пронзают тело, подобно электрическому разряду. Мозг плывет, когда его безжалостно трахают, заставляя цепляться за чужие плечи. Он жалеет, что не стянул с Мобэй-цзюня рубашку, чтобы оставить на коже красные следы. Все написанное Шан Цинхуа, несомненно, размазано и испорчено, но там с самого начала не было ничего разборчивого. Он чувствует, что сдвигается со стола, наклоняя бедра, чтобы встретиться с Мобэй-цзюнем. Это грязно и нескоординированно; его задницу сжимают ещё сильнее. Даже после того, как он сотрёт чернила, останутся синяки. Шан Цинхуа тянется, чтобы прикоснуться к себе, но его глаза распахиваются, когда руку отбрасывают. — Пожалуйста... — начинает он, но Мобэй-цзюнь предупреждающе смотрит на него, отчего все мольбы умирают на губах. Его король так могущественен, он может заткнуть Шан Цинхуа когда захочет или заставить молить, когда... Шан Цинхуа вскрикивает, когда прохладная ладонь обхватывает член, а другая сжимает ладонь. Мобэй-цзюнь гладит его медленно и лениво, контрастируя с тем, как безжалостно вбивается. Прикосновение сводит с ума, заставляет извиваться; свободная рука Шан Цинхуа опускается и падает на деревянную поверхность, несомненно, пачкаясь в чернилах. Мобэй-цзюнь целует его в челюсть, спускаясь вниз по шее. Мокро и беспорядочно. Движение руки становятся быстрее. С опозданием, Шан Цинхуа замечает размазанный отпечаток половины собственной ладони на плече Мобэй-цзюня, которое он сжимал. Смотрит на отметину с некоторым удивлением, черную на фоне ледяной ткани рубашки. От такого вида, Шан Цинхуа оказывается невероятно близко к краю. Заострённые клыки царапают основание шеи ровно в тот момент, когда Мобэй-цзюнь умело выворачивает запястье. Этого достаточно, чтобы столкнуть Шан Цинхуа в пропасть. Он кончает так, что в лёгких не хватает воздуха и, он почти уверен, теперь у него косоглазие. Он выгибается на столе с громким стоном, чувствуя, как его король изливается внутрь. Шан Цинхуа ощущает себя в лучшем смысле беспомощным, когда Мобэй-цзюнь продолжает неглубоко толкаться в него, пока они оба полностью не истощаются. Шан Цинхуа некоторое время дрейфует, отделенный от тела. Его дыхание все ещё учащенное, горло хрипит, а сквозь тело проходит тупая, но приятная, боль. Он возвращается в реальность только тогда, когда чувствует, что Мобэй-цзюнь выходит. Вздрагивает от немного странного ощущения, но держит ноги так долго, как может. Вместо того, чтобы рухнуть на него, Мобэй-цзюнь просовывает руку ему под спину и сажает себе на колени. Шан Цинхуа расслабляется в объятьях, ощущая себя невероятно ленивым. Он чувствует высохшие отметины на разных частях тела. Заманчиво протянуть руку назад, окунуть палец в разлитые чернила и начертить свое имя на рёбрах Мобэй-цзюня. По тому, как тот водит руками по оставленным пятнам, Шан Цинхуа может сказать, что ему нравятся отметины. Мобэй-цзюнь наклоняется, чтобы поцеловать его. Шан Цинхуа легко приоткрывает губы. — Ты устроил беспорядок, — говорит он в поцелуй. — Мм, — голос Мобэй-цзюня ясно показывает, насколько ему всё равно. — Перепиши. — Ты перепишешь, — Шан Цинхуа толкает его в плечо и замирает. Прежде чем он успевает извиниться, Мобэй-цзюнь коротко хмыкает. — Хорошо. Все равно мой почерк лучше.