Инфлюэнца

Жарко. Воздух вокруг сгущается, дрожит. Эрен не может открыть глаза, но кожей чувствует колебания вязкого густого марева вокруг своего тела. Так жарко, что трудно дышать. Внутренности горят огнём, нос заложен, и он с трудом хватает сухой воздух потрескавшимися губами, каждый такой вдох царапает болезненно пересохшее горло. Веки кажутся неподъёмными, всё тело – неуклюжим, одеревеневшим, слабым. У него едва хватает сил перекатить гудящую голову по подушке. Со лба соскальзывает мокрое и отвратительно тёплое полотенце. — Он весь горит. Эрен слышит голос, но не понимает ни слова. Он даже не знает, женский это голос или мужской, голова слишком тяжёлая, набитая глухой плотной ватой. Тело такое ослабшее и бессильное, что даже кости кажутся мягкими, расплавленными внутренним жаром, но несмотря на это у него отчаянно мёрзнут кончики пальцев. От дикого контраста ощущений по коже ползут зябкие мурашки. — Надо дать ему лекарство. И я принесу плед. Другой голос. Это единственное, что Эрен может осознать. Как за говорившим захлопывается дверь, он уже не слышит. Он вспоминает, что когда-то это всё уже было. Он уже болел чем-то таким, лежал без сил, и над ним хлопотала мама, пока отец готовил лекарство. Мозги плавятся, темнота под закрытыми веками плывёт и кружится, и ему кажется, что он всё ещё там, в детстве, болеет. Нагревшееся полотенце снимают со лба, к коже прикладывается холодная влажная ладонь, лежит там несколько ударов сердца — Эрен благодарно стонет. Тяжесть чужой руки приятная, если сосредоточиться на ней, то головокружение слегка утихает, и, когда ладонь со лба убирают, он почти хнычет. Ему очень хочется попросить вернуть её обратно, но непослушное горло выдавливает только хриплый сип вместо протестующего «ну маааам…». Впрочем, его не собираются мучить, на лоб кладут полотенце — снова мокрое и восхитительно холодное, пальцы касаются пылающих щёк. Эти пальцы не похожи на мамины, хотя касаются тоже с осторожной, ласковой нежностью. Они твёрдые и мозолистые, загрубевшие от какой-то упорной и долгой работы, слишком сильные. И на папины они не похожи тоже, у отца чуткие, гладкие пальцы врача, пахнущие лекарствами. Эрен уверен, что эти пахнут оружейной смазкой, хотя обоняние пропало вместе с возможностью дышать через нос. Правда, кому они принадлежат, он не может вспомнить. Хлопает дверь, шуршат чьи-то шаги, звякает стекло, и пересохших губ касается что-то металлическое, влажное, прохладное. Эрен не понимает, что это, не понимает, чего от него ждут. Мокрая капля сползает в уголок губ, но у него нет сил даже слизнуть её. — Подержи ему голову. Крепкие ладони сдавливают лицо, нажимают на безвольную челюсть, открывая ему рот, и внутрь вливается густая горькая жидкость. Одновременно глотать и дышать Эрен не может, поэтому давится, кашляет, пачкая микстурой лицо и подушку. — Оставь, Ханджи. Я сам. — Ты уверен? Надо, чтоб он всё выпил. — Если не будет глотать — сделаю ему клизму. — Знаешь, я бы так не шутила. Это действенный метод. — Ни слова больше, очкастая. Кыш. Эрен не понимает, о чём они говорят. Не понимает, кто говорит. Где он. Что с ним. Полотенце давно нагрелось и соскользнуло, и он с трудом перекатывает гудящую голову по подушке, та сторона уже остыла, она влажная и приятно прохладная, но под щекой очень быстро становится тепло. На лоб снова кладут холодное полотенце, и это почти примиряет с действительностью. — Эй, Эрен. Эрен бы хотел ответить. Что-то внутри него даже в текущем состоянии отзывается на этот голос, подрагивает, пробивается сквозь болезненное марево лихорадочного жара и муть в голове, какая-то частичка сознания проясняется. Ему кажется, что если бы этот голос попросил его подойти так же ласково, как сейчас звал по имени, — Эрен бы пополз. — Глотай. Секунду спустя ладонь ложится на горло, прихватывает аккуратно под челюстью, а к губам прижимается не металл или стекло, а тёплое и мягкое, а ещё что-то влажное и горячее скользит в рот, вместе с небольшой порцией горькой микстуры. Это что-то скользит по языку, потирается о нёбо, и Эрен рефлекторно сглатывает, жидкости слишком мало, чтоб подавиться. — Молодец. Ещё. В волосы зарывается рука, надежно удерживая на месте, но Эрен бы и так не дёргался. Он всё ещё не в полной мере осознаёт происходящее — чужие губы, накрывающие собственные, чужой властный язык, вторгающийся в рот — но одобрение в мягком голосе чувствует и готов сделать всё что угодно, чтобы ощутить это снова, поэтому покорно чередует глотки и вдохи. Лекарство заканчивается быстрее, чем проснувшееся желание близости, поэтому, когда тёплые нежные губы отстраняются, а ладони натягивают заботливо плед, Эрен делает титаническое усилие и ловит чужое крепкое запястье. Он слаб как котёнок, освободиться из хватки горячих немощных пальцев не составит никакого труда, однако ему позволяют держать. Кто-то сверху задумчиво цыкает, а потом ложится рядом. Кровать небольшая. Они лежат вплотную, Эрен, закутанный в одеяло и плед, всё ещё не в силах открыть глаза и не видит, кто это, но на эту близость отзывается всё внутри. Ему слишком хорошо, чтобы думать. Наконец-то становится горячо и снаружи тоже, озноб исчезает, но расползающееся по телу тепло уже не болезненно-лихорадочное, а приятное, ласковое, нежное. Эрен засыпает, так и не открыв глаз. Утро встречает его слабостью — и только. Лихорадка спала, и Ханджи радуется, когда заносит ему завтрак. К обеду Эрен уже встаёт с кровати, он лежал всего двое суток, но ему кажется, что уже вечность прошла. На улицу его ещё не выпускают, но ужинает он со всеми, чувствуя себя почти здоровым. Голова только не совсем ясно работает, потому что кое-что важное он замечает только после ужина. — А где капитан Леви? — спрашивает он у Петры. — Заболел, — девушка ставит на поднос исходящую паром чашку свежезаваренного чая. — Отнесёшь ему? Ты только что выздоровел и снова слечь не должен… — Да, конечно. Поднос совсем не тяжёлый, на нём только чашка с чаем и маленькая бутылочка с лекарством. Эрен смотрит на неё со смешанными чувствами — двое суток, проведённых в забытьи с высокой температурой, смазались в какое-то горячее, вязкое ничто. Кое-что он всё-таки помнит: голоса, горький вкус лекарства… Сладость чужих губ. Правда, последнее ему точно померещилось. Как и мягкие, ласковые интонации, нежные прикосновения твёрдых пальцев. Сейчас, когда Эрен здоров и бодрствует, эти бредовые галлюцинации неожиданно смущают. Он в самом деле понятия не имеет, кто тогда был рядом с ним, он в принципе не уверен, что ему не привиделось, но от одной мысли, что это мог быть капитан Леви, в животе всё сладко скручивается. Всё ещё чувствуя себя не в своей тарелке, он стучится в дверь, выжидает пару минут и толкает её плечом. Дверь не заперта. За ней – вечерний сумрак, шорох простыней и шумное неровное дыхание. Эрен подходит к постели в углу. Странно видеть на ней капитана Леви, который обычно спит в своём кресле прямо за столом, а сейчас даже не открывает глаза, утопая в подушках. Он выглядит не очень хорошо — на лбу выступила испарина, и повлажневшие волосы прилипли к коже, к вечным теням под веками добавилась нездоровая бледность, на щеках пятна лихорадочного румянца, губы пересохли и потрескались. На губы Эрен смотрит со смешанными чувствами. Не может же быть, чтобы именно эти губы касались его собственных? Он аккуратно ставит поднос на низкую тумбочку у постели, присаживается рядом, отмечая, что капитан в забытьи и всё ещё не открывает глаз, и задумчиво касается своих губ кончиками пальцев. Надо дать ему лекарство, да? Сердце в груди колотится о рёбра так сильно, что он слышит только этот стук, и в голове ни единой здравой мысли не остаётся. Эрену страшно. Не позволяя себе передумать, он набирает в рот крошечный глоток горького лекарства и наклоняется ниже. Губы капитана Леви такие горячие, что он почти обжигается, вздрагивает, неумело проскальзывая языком в чужой раскалённый рот. И вздрагивает ещё раз, когда крепкие руки внезапно обхватывают за плечи. Капитан Леви смотрит на него светлыми серыми глазами. Этот пронзительный взгляд переворачивает что-то в душе, и Эрену становится снова трудно дышать. — Лекарство, — кое-как выдавливает он, сглатывая горечь микстуры и пытаясь объяснить, какого чёрта только что сделал. — Я… — Я выпью, — обещает ему капитан Леви, голос у него хриплый, низкий, от него по коже расползаются восхитительные мурашки. — Потом. А сейчас к губам снова прижимаются чужие горячие губы, и Эрен сперва задыхается, а потом справляется с собой и пытается силой мысли заставить своё сердце не стучать так громко, ведь... Капитан Леви его целует. Глаза Эрена закрываются сами собой. Твёрдые сухие губы мягко прихватывают его собственные, трогают, нежат. В этих деликатных, слегка щекочущих прикосновениях нет ничего страстного, только осторожность и неприкрытая чувственность, но в груди разгорается настоящий пожар. Ведь сейчас дело не в лекарстве и не в болезни, заторможенный мозг не может найти ни одной внятной причины, почему капитан Леви делает сейчас это, кроме одной… — Открой рот, Эрен. Тихий горячечный шёпот прямо в губы. Эрен сглатывает слюну, выделившуюся от целомудренных и почти робких прикосновений, и почти через силу заставляет себя сосредоточиться, чтобы ответить. — Зачем? — Я хочу тебя поцеловать. Эрен непонимающе моргает — можно подумать, сейчас они делали что-то другое, а не целовались, и даже открывает рот, чтобы сказать это вслух, но не успевает ни звука произнести. Капитан Леви прижимается к нему и скользит языком между гостеприимно раскрытых губ. Последние остатки сознания и здравого смысла окончательно покидают голову Эрена Йегера. Оказывается, поцелуй — это не только касания губ. Это чужой вкус, отдающий медью, чужое тепло, чужой язык глубоко во рту, трущийся о нёбо, это мгновенно сбившееся дыхание и собственный удивлённый стон. Оказывается, тот раз, когда его поили лекарством изо рта в рот, практически полностью стёрся из памяти, и сравнить ощущения не с чем. Оказывается, это так упоительно завлекающе, что Эрен тоже хочет попробовать. Крепко обнять капитана так же, как тот обнимает его, он всё же не осмеливается, а вот шевельнуть языком, сомкнуть губы, ловя в сладкий плен юркого вторженца — очень даже. Поцелуй сразу становится слаще и крепче, Эрен чувствует, как горячие пальцы сильнее сжимают плечи – синяки, наверное, останутся, но на эту мелочь плевать, он наконец-то набирается решительности и сам обнимает в ответ. Под пальцами — знакомое ощущение сильного горячего тела под тонкой тканью рубашки. В груди — знакомое солнце растекается жаром по венам, кипятит кровь, но на этот раз совершенно не пугает. Эрен, как ему кажется, уже понял, что с ним происходит. В лёгких неожиданно заканчивается кислород, причём у обоих, и поцелуй приходится разорвать, чтобы перевести дух. — Капитан Леви, — Эрен тяжело дышит, трогает пальцами влажные губы, на которых остывает фантомное ощущение чужих касаний. — Я должен вам кое-что сказать. Кажется, я… Капитан Леви стремительно подаётся вперёд и снова накрывает его губы своими. Сейчас слова не нужны. А только-только осознанными чувствами Эрен обязательно поделится в другой раз.