Прости меня за то, что я люблю тебя

      Антон сидел один на балконе, укутавшись в плед, и курил сигарету. Уже четвертую за час, кажется. В номере никто, кроме Никиты не спал, все постепенно собирали вещи, кто-то смотрел фильм, кто-то переписывался с любимой девушкой. В двенадцать часов ночи. Двадцать восьмого ноября, сидя на балконе в Питере, зеленоглазый наблюдал за этим через балконное стекло. Ему почему-то стало… больно?       Да, это было то самое чувство, пронзающее грудь, заставляющее стиснуть зубы, что бы не завопить от боли. И Шаст прекрасно понимал от чего. От воспоминаний. Он сидел и вспоминал счастливые промежутки своей жизни, которые никогда не смогут повториться. Та самая любовь и забота матери, которую этот парень больше не почувствует. Наслаждение от элементарной любимой пиццы, которую он так сильно любил. Он не помнит как это. Он помнит, как над ним смеялись, помнит, как плакал по ночам, помнит, как морил себя голодом до потери сознания, сейчас же организм привык. Помнит, как сотни раз черкал лезвием по запястьям, ногам, животу, ребрам и другим доступным частям тела. Помнит, как делал себе больно, обжигая кипятком или глубоко вонзая лезвие в белую кожу, как капала кровь на пол. Он помнит все это. Но ласки, любви, заботы и спокойствия он не помнит. Были моменты, но это не то. Даже сейчас, смотря на свои не закрытые браслетами запястья, он не помнит, как они выглядят без шрамов. Но зато он помнит боль, которую причинял себе ежедневно. «Я счастлив?», «Зачем?», «Как иначе?», «Что со мной?», «Да вроде я в порядке, а все говорят что что-то не так», «Как объяснить что со мной?», «Как объяснить что такое пищевое расстройство?», «А оно точно у меня есть?» — мысли в голове Антона разрывали его на куски, хотя буквально сегодня утром об этом он совершенно не думал.       Шастун где-то увидел, что один человек жег по одной спичке каждый раз, когда ему было больно. Жег до тех пор, пока не закончатся спички. Следующее — суицид.       «Кому от этого будет плохо? Обо мне никто и не вспомнит. Может стоит попробовать?»       — Эй, ты долго тут сидеть собираешься? Вон спят почти все, — Антон поднял голову, и увидел немного сонного Арсения Сергеевича. Он и не заметил, как просидел здесь почти два часа. — Тоже не спится что ли? — парень кивает и учитель присаживается рядом.       — Грустно, что мы завтра уезжаем… я не хочу возвращаться, — тянет юноша. Отъезд завтра в восемь вечера.       — Все хорошее рано или поздно заканчивается. Не грусти, Тош, ты обязательно сюда вернешься, — учитель чуть приобнимает Шастуна, а тот кладет голову на плечо Попова. — А почему ты не хочешь поступать в университет искусств? Такой дар пропадает.       — Таланта маловато… да и если решил сдавать географию, то куда деваться уже, — грустно вздыхает Антон, поджимая губы.       — Таланта мало? Ты серьезно сейчас? Да у тебя его с избытком. Какая разница какой предмет ты сдаешь, географию в основном сорок процентов сдают. Подай в два места. Почему нет, у тебя столько шансов! Ты прекрасно знаешь географию, где нужно — я тебя подтяну, а потом ты сможешь подготовить рисунки для университета искусств! Антош, ты ведь ничего не теряешь! В Питере нужны такие таланты, если ты, конечно, хочешь, — на эмоциях говорит голубоглазый, мотивируя мальчика. Ведь у него правда невероятные рисунки, и такое нельзя упускать.       — Хочу, конечно. Мечтаю практически. И возможно вы даже правы, почему нет. Жизнь — это и есть риск, — юноша улыбается, смотря вдаль ночи Санкт-Петербурга. Попробовать стоит, лишним никогда не будет.       Попов и Шастун сидели и болтали достаточно долго. Арсений Сергеевич открывался, отвечая на вопросы парня, в надежде, что тот откроется в ответ. Решив не терять шанс, он все-таки спросил. Сейчас случится одно из двух. Или Антон честно ответит, или скажет уходить. И учитель уйдет, поняв, что сделал большую ошибку.       — Антон, у тебя ведь отчим? — мальчик кивает, ничего не подозревая. —Какие у тебя с ним отношения?       — Ну… как вам сказать…нейтральные, а к чему, собственно, вопрос? — Шастун немного нервничает и не знает, стоит ли все рассказывать. Сходится на том что нет, не стоит.       — Такие раны, как у тебя, просто так не бывают. Не может быть даже такого, что твою семью никак не заботит твоя нездоровая худоба. Такого ведь не бывает от природы, — вопрос в лоб. Прямо сейчас все и станет ясно.       — Я часто дерусь, — Антон запинается и немного меняется в голосе. — А худоба правда от природы. Я просто слишком высокий для семнадцати лет. Все нормально.       — Тогда почему ты так мало ешь? — Попов ступает прямиком на минное поле, и знает что парень сидящий рядом точно врет. Он уже успел изучить мед карты учеников. Шастуна, в том числе. Нервная анорексия и булимия. Антон стоит на учете уже больше полугода. Подсчет калорий и отказ от еды. Парень не здоров и ему нужно помочь. Но для этого он еще не слишком близко подобрался.       — Организм мало требует. Правда, я в порядке, — вот она фраза из которой можно понять что человек сломлен. Он не в порядке. Он кричит о помощи. Учитель кивком соглашается с ответом Антона, понимая, что больше из него ничего не вытащить. Тот в свою очередь еле заметно выдыхает с облегчением. «Эх, малыш. Если бы ты знал, что я знаю правду, ты бы никуда не делся. Но я рискую потерять тебя и твое доверие.» — эти слова учитель оставил при себе, лишь сказав о том, что к четырем часам ночи уже пора расходиться.

***

      — Ты… — Рома буквально задыхался от смеха — Как? — номер парней, в который уже даже пришли девочки, ходил ходуном от смеха. Утром Никита собирал последние вещи и, кажется, сломал дверцу шкафа. Все так громко хохотали от того, как глупо это.       — Да я, просто не в ту сторону открыл, — виновник пытался отдышаться от смеха, а Антон, стоя рядом с дверью, резко уловил знакомый приятный запах. На громкий звук пришел учитель из номера напротив. Дурманящий запах чего-то сладкого и терпкого, заставил Шастуна отвлечься от происходящего и повернуть голову влево.       — Доброе утро, Арсений Сергеевич, — громко сказала Алиса, дав понять остальным, что тут их классный руководитель. — А мы тут… — она не выдержала и продолжила заливаться смехом.       — Никита дверцу сломал, кажется, но мы тут не при чем, — отставил руки вверх Дима мол оно само. — Ругайте его, — он указал пальцем в сторону того, у кого в руках была ручка от дверцы шкафа.       — Ну вы… одних вообще нельзя оставить. Положите в шкаф, позже разберемся. Ходили уже на завтрак? А то я проспал, — говорил учитель проходя вглубь комнаты. — Ну хотя бы кровати целые.       — Да их ломать тут не с кем — хихикнул Серёжа, зная, что учитель оценит шутку.       — Уверен? — Арсений Сергеевич поднял бровь и усмехнулся. Остальные тоже посмеялись со слегка глупой шутки.       — Да, мы ходили на завтрак, там ничего особенного. Вы, наверное, еще успеваете, — Алиса взглянула на наручные часы — Ну, или нет.       — Да я не голоден особо, ладно, не буду вам мешать собираться. Предлагаю часа в два выйти прогуляться последний раз. На вокзал поедем в пять, а то по пробкам опоздаем, — все кивнули и учитель вышел из помещения. Все время Антон молча наблюдал за учителем, его смехом, внешним видом. Он ведь больше не увидит его таким… домашним.

***

      Заканчивая последнюю прогулку по Питеру, всем было немного тоскливо. Одноклассники шли в тишине, думая каждый о своем. Антон почему-то задумался, что никогда не видел у Арсения Сергеевича кольца, и в целом про его личную жизнь ничего не известно. Они как раз шли рядом и Шастун решился спросить.       — Почему я никогда не слышал ничего про вашу вторую половинку? Неужели у такого как вы, нет жены или девушки? — задает парень вопрос прямо в лоб, на что учитель удивленно поднимает одну бровь, смотря голубыми глазами на ученика.       — Я думал, ты знаешь, — юноша вопросительно взглянул на Попова. — Я гей, — абсолютно невозмутимо и спокойно говорит брюнет.       Конечно Антон догадывался, просто даже по легкой и непринужденной манере общения, вкусу к одежде и некоторым мелочам. Впрочем, на дворе двадцать первый век и это действительно в порядке вещей. Даже Антона в этом плане, совершенно спокойно приняли его одноклассники, в конце девятого класса. В этом парню повезло.       — Я тоже… — Шатен отводит взгляд закусив язык. Ему не понятно, к чему сейчас был совершен каминг аут для учителя. Тот в свою очередь лишь тихо усмехается.       — Спасибо за правду, — учитель все знал. Слухи в школе, от учителей. Такая новость разлетается в момент и долго держится на языке людей, особенно если человек не пытается это скрыть. В школе к этому отнеслись совершенно нормально.       Остаток времени они гуляют в тишине, с подозрительным спокойствием на сердце. Лишь изредка пошучивая с остальными или поддерживая разговор. Тоска не отступает ни на минуту, по возвращению в номер все собирают вещи и уже через двадцать минут стоят на первом этаже, сдавая ключи на администрацию.

***

      — Как же грустно. Сейчас приедем, а там опять контрольные. Пробники. Ой, там еще и в декабре сочинение, — грустно протягивает Дима, жуя свой батончик на нижней полке купе. Вернуться они должны были в воскресенье утром. Будет время отоспаться. — Ккороче, нам пиздец, — все трое в том же составе, что и по дороге в Питер, грустно соглашаются с Димой, вздыхая.       Антон лёжа на верхней полке, думает о чем-то своем, вспоминая что ему придётся вновь убиваться с забитым графиком, и каждый день приходить домой, где его не ждут. Было принято решение жечь спички. Парень прикрывает глаза, в надежде на сон.

***

      — Ну вот и первая спичка, — шмыгая носом, шипит Антон от боли, зажигая первую спичку. Он вернулся домой час назад, а его уже морально уничтожили и в добавок избили. — Не долго мне жить, получается.       В коробке обычно бывает сорок — пятьдесят спичек. Парень посчитал свои и их оказалось сорок две. Сжигая в день по две — три спички, он и до нового года не доживет…       К вечеру было сожжено 3 спички. Он сидел в ванной на полу, крутя в руках лезвие от бритвы. Из глаз капали слезы. Вернувшись в Москву, Антон вновь почувствовал себя одиноким, пустым, разбитым. Ему еще несколько раз напомнили о том, какое он ничтожество. Так же утром, по приезде, он встал на весы. Прибавилось восемьсот грамм. Шастуну было больно от того, насколько опустошенным он себя чувствовал. Словно всего, что было за неделю — не существовало. Все это было иллюзией. То, что с ним происходит, его убивало. Каждый день его уничтожали мысли о еде, о том, что он недостаточно худой. И он был даже не способен объяснить — что с ним.       Ни один больной подобными психическими расстройствами не способен объяснить здоровому человеку — что с ним. Объяснить проблему. Это как слепому попытаться объяснить что такое «красный».       Для нас красный — это цвет клубники, опасности, помидора, крови. У красного есть много значений. Но для слепого — это просто набор букв и ничего более. Он никогда не сможет понять, что это значит на самом деле.       Но Антон порой сам не признавал своей проблемы. Для него все было в порядке. Да, похудел немного, разве это плохо?       Не способный выдержать боли, парень вонзает блестящее, острое, металлическое лезвие на свободный участок кожи запястья. Не так глубоко, чтобы убить себя, но достаточно, что бы выступила кровь. Он ведет лезвием вверх и так несколько раз, создавая цепь вертикальных линий, поверх делая горизонтальные. Не понятно о чем думает парень. Или о том, что так проще, или о том, что действительно заслужил все это. Он уже и сам запутался. Горячие слезы опаливают щеки, и Шастун переходит на вторую руку, затем ноги, выступающие тазовые косточки и плечи. Кровь стекает по всему телу, где были нанесены царапины. Алые капли капают на пол, все тело саднит и неприятно жжет. Парень решает немного облегчить боль, становясь под душ. Не горячий и не холодный. Обычной температуры. Он садится на дно ванны и поджимает ноги под себя, наблюдая за тем, как вода приобретает розовый оттенок. Всё, что чувствует Антон — это тревожную пустоту. Что с этим делать — он понятия не имеет.