Опухоль на мертвой вере

Война не щадила никого и ничего. Расцарапанные щеки не заживают; кровь на них запекается, вызывая нечеловеческое раздражение. Сяо раз за разом протирает зудящие места, однако лишь сильнее воспаляет раны. Они пульсируют в его висках безжалостным кардио; голова трескается, как грецкий орех. Лимонный взор щурится, прячась за ворохом ресниц, как испуганный ребенок. Реки смердящей крови, хаотично раскиданные, как в калейдоскопе, органы, икебана из неживых и изуродованных тел, — Сяо настолько преисполнился ненавистью, что и привык к этому отвратительному виду. Напитавшаяся кровью земля отвратительно хлюпает под ногами. Адепт раздражительно хмыкает в момент, когда руками дотрагивается до засохшей от грязи одежды. Белая ткань превратилась в грязно-серое пятно, наполненное орнаментом из кровавых цветов, распускающихся на теле Сяо при каждом движении копья. Снаружи он остается непреклонным, как и его хозяин. Моракс, хладнокровно наблюдающий издали, всегда служит примером для подражания. Поэтому ради него, только во благо спасшего его Архонта, Адепт продолжает эту кровавую бойню. Руки больше не вздрагивают, когда копье вонзается в червивое сердце. Дыхание не сбивается, когда пораженный орган беспощадно лопается. Сяо больше не чувствует ничего. Душно. Спертое дыхание заставляет Адепта притормозить. Боль вскрыла рубцы с заживающих ран. Они разбухли, покраснели и закровоточили. Опухоль разрослась на вере, отчаянно ее губя. Злокачественное образование было рождено проклятьем, поедающим мужской рассудок. Он отчаянно боролся с ним, как с самым ненавистным врагом. Но проклятье победило. Потому что с собой сражаться бессмысленно. Зачатки ненависти взросли, когда горло начало зудеть от боли. Когда хлопья снега перестали утолять голод. Когда стало холодно настолько, что посинели и окоченели пальцы. Он был слишком юн, чтобы пойти против хозяина. Слишком глуп, чтобы возразить. А потому Сяо лишь проглатывал собственную боль и улыбался, уподобляясь послушной собаке. Он был псом на привязи. Животным, про которого все забыли. И больше не хочется вспоминать: каково это, когда ты слепо любишь своего мучителя и изнываешь от горя, когда он справедливо умирает? Когда тело пронзают человеческие эмоции, и истощение уходит на второй план. Когда ты думаешь, что с тобой обращались должным образом. А потом оказывается, что это был сущий Ад. Начало сущего Ада. Как узник, как какая-то поломанная игрушка, Сяо переходил из рук в руки и вел себя, как невоспитанный зверь. Он скалился и кусался, пугаясь очередных звонов цепей. Сяо выл каждую ночь, вспоминая ту безжалостную зиму. Он воспевал хозяина, которого вскоре возненавидел. Потому что когда Сяо познакомился с Чжун Ли, он понял. Это было просто неправильное воспитание. Его огревали кнутом независимо от того, вел себя Сяо хорошо или плохо. Когда на помост взошел Моракс, Адепт преклонил колени уже спустя десять дней. Моракс умело подзывал Сяо пряником. И еще сильнее огревал того кнутом. — Ты должен убить каждого, — бесстрастно говорил он юному Адепту. — Независимо от пола и возраста. И Сяо делал это. Каждый, кто приносил угрозу, был безжалостно раскромсан детской неопытностью. Сяо привыкал к своей мисси долго: он противился собственного естества, отрицал свое существование, заглушал собственную ненависть. Он боялся себя. Боялся и ненавидел. Однако снова полюбил того, кто и поставил его на эшафот. Полюбил как отца: за мнимую заботу, которая связывала узел на шее лишь крепче, за улыбку за выполнение ненавистного приказа, за существование. Моракс слишком умен. А чтобы быть умным во время войны, придется стать и безжалостным. Тем, кого боятся и воспевают. Сяо молил его. Долгими часами стоял на коленях и просил пощадить. Отпустить его, потому что Адепт больше не одинок. Моракс был слишком жестоким. Не таким, каким его представляли люди. Потому что Сяо знал его куда больше. Первое наказание за промашку было легким. А дальше оно становилось все более бесчеловечным. Однажды Моракс подстроил свою смерть, никого об этом не оповестив. Это был стратегический ход, только вот Сяо тоже не был в курсе всех событий. Он утерял надежду во второй раз. Когда в грязно-желтом небе разразилась молния, когда тело Дракона безжизненно обвалилось прямо перед Адептом. И когда день за днем оно постепенно начинало разлагаться. Все это время Сяо не отходил. Взвывал и взмаливал, чтобы Архонт воскрес. Изнывал от соблазна воткнуть в себя собственное копье, чтобы окончить все мучения в один миг. Хоть Адепт и жаждал смерти, он был слаб, чтобы убить самого себя. Даже смердящие от некроза ткани не отталкивали его. Сяо обнимал родное тело лишь крепче, как собственного отца. А Моракс наблюдал. И ждал. Проверял, через сколько дней Адепт предаст своего хозяина. Сяо не предал. Дождался самого конца. Поэтому когда он сидел на коленях перед Мораксом долгими часами, умоляя отпустить его с этой кровавой бойни, Архонт наказал не его. Он не стал трогать игрушку, которая приносила огромную пользу. Он повредил то, что и стало причиной предательства Якса. Сяо впервые почувствовал себя не одиноким. На поле боя он встретил причину исчезновения своих кошмаров. Она смотрела на него искренне, как на произведение искусства. Она говорила честно, будто раскрывая секреты своему лучшему другу. Она та, кто обратил внимание на его кровоточащие раны. Ее звали Люмин. И она была первой, кто обнял его в ответ. Он почувствовал себя неодиноким в этом мире. Она скинула с него цепи обязательств. Она подарила ему свободу, как маленькому оперенному птенцу. Сяо взлетел, за что Люмин и поплатилась. Он до сих пор помнит душераздирающий крик его возлюбленной, когда Моракс вливал в ее зеницы золото. Это напоминало скрежет металла об металл, только куда неприятнее и громче. Болели не уши, даже не мозг. Изнывало в агонии сердце, сжимаясь и лопаясь каждый раз, когда Люмин срывалась на хрип и рыдала. Рыдала кровью. Кровью, выплеснутой из ее вскрытых надежд, отчаянно подаренных Сяо. Он рычал, скулил, воспроизводил нечленораздельные звуки. Но рука Моракса даже не вздрогнула. Архонт не лишил ее глаз, однако полностью отобрал зрение и повредил психику, заставляя полностью зависеть от него. Теперь Люмин не та загнанная в угол Путешественница. Не та милая добрячка, покорившая Сяо своим простодушием. Однако он все равно ее любил. Однажды он подумал, что без зрения стало даже лучше. Теперь она не видит распускающуюся бутонами кровь. Теперь она не наблюдает за обозленным Сяо, ползающим у ее ног. Она стала селадоновым раритетом, который он хранит на самой дальней полке. Теперь он заходит в свое убежище более счастливым, чувствуя ее природный аромат и наблюдая за тем, как она отчаянно пытается нащупать его образ. Опухоль, покоившаяся на мертвой вере, начинает разрастаться. И только взгляд Люмин, в котором болезнь не отражается, успокаивает воспаленные и кровоточащие раны. Боль утихает, а болезнь не разрастается в геометрической прогрессии. — С возвращением! Ее дребезжащий голос служит усладой для ушей. Сяо идет ближе к той, кто так слепо его любит. — Я вернулся. Так даже лучше. Она теперь не увидит то, в какое чудовище начинает превращаться Сяо. Он не отражается в ее взгляде. И это ему льстит.