По крупицам

      Боль продолжалась очень долго. В полной темноте, не имея никаких сенсорных ощущений, такая боль кажется вечной. Я не понимал, что со мной происходит. Это было похоже на один из тех страшных кошмаров, в которых ты находишься в каком-то небытии, в безвременье… Я не мог кричать, не мог двигаться, не мог дышать… Это все стало катализатором настолько сильной паники, что остатки мыслей попросту разбегались, как испуганные муравьи, прятались в закоулках разума, не давая мне построить какой-то единый образ того, что же со мной происходит. До того самого момента, пока резкая вспышка, сопровождаемая новой порцией боли, не пронзила меня. Это явление было новым, и потому – еще более пугающим. Сначала ты неизвестно сколько находишься в пустоте, в вакууме, таком сильном, что даже не можешь почувствовать собственного тела, собственное я, а затем тебя слепит очень яркий свет, вызывая новую волну болевых ощущений.       Когда я только-только отошел от нового вида взаимодействия окружающего меня, скажем так, пространства, новая вспышка вызвала новое отторгающее ощущение. И сразу же за ней еще одна. И еще.       А потом я… Проснулся?!       Передо мной была какая -то кафельная стена. Белизна ее была столь сильной, что казалось, будто она искусственная, нарисованная. В этой стене было небольшое окно. Оно было наглухо затонировано черным цветом и понять, что за ним происходит, я не мог. В правом углу комнаты я заметил устройство, напоминающую камеру видеонаблюдения, только несколько больше, с какими-то дополнительными датчиками, судя по всему – микрофоном и еще чем-то, и огромным жгутом проводов, уходящих куда-то в нишу стены. Передо мной стояла на треноге такая же камера изредка шелестя диафрагмой, фокусируясь.       Пошевелиться я не мог. Все тело словно было сковано, я не чувствовал ничего, я даже не мог вертеть головой. Только взгляд мой лениво блуждал по тому голому помещению, в котором я оказался. И блуждание это тоже доставляло мне определенный дискомфорт. Каждая смена направления взгляда отдавалась резкими покалываниями и резями. Словно в глазах был песок и каждый раз, когда глазное яблоко шевелилось, этот песок выступал абразивом и пытался содрать все, что только можно было. Не знаю, сколько времени я так пробыл в обстоятельствах, которые, надо сказать, были куда лучше прежних, ведь теперь я лицезрел, пусть и небольшой, но все же экстерьер, а не густую темноту. Время снова превратилось в желе и разум окончательно сдался: минуту или год я так сижу? Или уже целую вечность? Однако, эти мои размышления были прерваны сухим и жестким голосом, раздавшимся позади меня. То, как звучал голос, как он резонировал и трещал, дало мне понять, что он исходит из какого-то динамика:       - Назовите себя, - монотонно отчеканил голос.       -Я… Я не помню, простите, Вы можете…       - Вы можете назвать себя? Вы помните свое имя?       Я, в состоянии полной растерянности, пытался перебрать в голое уйму вариантов, но ни один не откликался положительной ассоциацией. Голос повторил вопрос снова:       - Вы можете назвать себя? Вы помните свое имя?       - Нет, простите, я не …       - Вы знаете, сколько вам лет?       - Вы думаете, что если я не помню имени, то вспомню…       - Вы знаете, сколько вам лет? – снова заладил голос. И я понял, что, судя по всему, бесполезно задавать сейчас вопросы. Бесполезно вообще пытаться отклониться от того маршрута, который задает мой невидимый собеседник. Я попал в плен? Но тогда кто меня похитил? Целью какого эксперимента я являюсь? Все это пока следовало опустить и пойти по предложенной дороге, в надежде, что, слушая задаваемые вопросы и отвечая на них, я смогу получить некоторые ответы и для себя самого. Вопрос снова был повторен и на этот раз я решил отвечать так, будто это рядовое собеседование. Не раздражая своего оппонента и стараясь выжать максимум из того, что удастся услышать и запомнить:       -Нет, я не знаю сколько мне лет.       - Вы не знаете или не помните?       Подумав несколько секунд, я ответил:        - Не знаю. – допрос продолжился:       - Вы знаете, в каком штате сейчас находитесь?       -Нет.       - Вы знаете, какой сейчас год?       - Нет.       - Вы знаете, какая сейчас пора года?       - Нет, увы.       - Вы помните свою семью?       - Я, скорее, не знаю свою семью.       - Вы верите в Бога?       Вопрос, который поставил меня в тупик. Категории, о которых меня спрашивали до этого были понятны и естественны. Независимо от того, в плену я нахожусь или стал жертвой какого-то маньяка-ученого, или меня пытаются завербовать какие-то спецслужбы – все предыдущие вопросы легко укладываются в эти сценарии. Но вопрос о Боге? Это весьма странно и отвечать на него мне не хотелось вовсе. Это было странно и выбило из-под меня ту последнюю опору здравого смысла, которую я пытался выстроить, комбинируя собственные теории. Поэтому я решил отказаться от правил игры, на которые согласился буквально несколько минут назад, и пошел на провокационный шаг:       - От ответа на этот вопрос будет зависеть, попаду я в рай или в ад, да?       - Сеанс окончен. – позади меня раздался небольшой щелчок, свидетельствующий о том, что динамик громкоговорителя отключился, а затем очередная вспышка в моих глазах отключила уже и меня самого. С распростертыми объятиями я вновь встретился с темнотой. Отлично. Не даром говорят «язык мой – враг мой». И сколько я снова буду находится в своей пустотной тюрьме, пока меня вновь не вызовут на сеанс? Сколько я находился в ней до этого? Но самое обидное то, что из-за столь мимолетного и упрощенного контакта с кем-то, кого я даже не видел, в условиях, которые были лишь немногим лучше тех, в которых я находился сейчас, меня раздирало.       Переживания и возбуждение, будто черви, точили меня изнутри. Все было напряжено до предела и разум жутко зудел: что это было? Что это за голос и кому он принадлежит? Где я? Какова моя роль во всем этом? Почему такие странные вопросы? Для чего они? При чем тут вера в Бога? Чтобы собрать картину воедино у меня все еще не было практически ничего. Те жалкие крупицы, что мне удалось воспринять за тот недолгий сеанс общения, ни на что не годились. Они лишь добавили мусора в мои размышления и все больше меня запутывали. Хотелось кричать. Даже нет, ужасно хотелось кричать и махать руками во все стороны. Однако я снова был в ужасном «нигде» и мое тело меня опять не слушалось ни на каком из уровней. Пока вновь не появились вспышки. И боль.       Та же комната, те же камеры и тот же голос из динамиков. В этот раз я решил взять себя в руки, хотя их я не ощущал, и изнемогая от переполняющих меня вопросов и эмоций, просто решил отыграть болванчика, дающего ответы.       - Вы можете назвать себя? Вы помните сове имя?       - Нет.       - Вы знаете, в каком штате сейчас находитесь?       -Нет.       - Вы знаете, какой сейчас год?       - Нет.       - Вы знаете, какая сейчас пора года?       - Нет.       - Вы помните свою семью?       - Нет.       - Вы верите в Бога?       - Нет.       - Почему?       Очередной вопрос, который словно огромная дубина могучего варвара, тяжело рухнул на мою голову. Сначала список из закрытых вопросов, где приветствовались лишь сухие, односложные ответы, а теперь громогласное «Почему?». Интересно.       - Потому что, чтобы верить во что-то подобное, я должен понять, что вообще со мной происходит. А я пока только и могу, что с некомфортными ощущениями смотреть на эту стену и камеру передо мной, и говорить с голосом, который даже не знаю, кому принадлежит.       - Что бы вы спросили у Бога, будь у вас такая возможность?       - Ну, если бы я встретил его прямо сейчас, и он бы сумел мне доказать, что он реален и мое неверие сменилось бы искренней и могучей верой, я бы спросил, что здесь вообще твориться?!       - Сеанс окончен.       Я не удивился, вновь попав в темноту. К моим несчастным схронам информации и размышлений добавились новые крупицы: теперь мне задали несколько открытых вопросов. Да, все еще не дали понять кто я и где я, какая во всем этом цель. Но открытые вопросы… Они позволяют давать развернутые ответы. И, если хорошо постараться и поднапрячь мозги, то в следующий раз я смогу, хоть и немного, контролировать ход беседы.       Но следующего раза не наступало. Не знаю, то ли это потому, что мое возбуждение и нетерпение сыграло со мной злую шутку, то ли еще по каким-то иным, не зависящим от меня причинам, но время вновь растянулось до бесконечности. Единственным плюсом, который я с удовольствием для себя отметил, стало то, что я больше не чувствовал невыносимой и неподконтрольной боли внутри себя. Видимо, черви уже досыта наелись моей плотью, а остатки ее прожгли те раскаленные иглы, и болеть теперь уже попросту нечему. Это меня несколько приободрило и позволило вырваться из порочного круга переживаний. Теперь мои мысли были заняты только одним: я искал внутри себя ответы на те вопросы, которые мне задают первыми. Я твердо для себя решил, что на вопросы, особо ни на что не влияющие я дам те ответы, которые первые придут мне в голову: касательно даты, поры года или места, где я нахожусь. Но вот касательно семьи и собственной личности было куда сложнее.       Я перебирал варианты снова, пытался строить какие-то догадки на придуманном фундаменте и … Ничего не получалось. Тогда у меня созрел новый план: я придумаю себе личность. Может, это поможет спровоцировать тех, кто сидит по ту сторону черного стекла и наблюдает за мной. Может, это вызовет волну других вопросов. А может, меня снова отправят в небытие, предварительно озвучив, что сеанс закончен. В любом случае, трезво все взвесив, я понял, что при данных обстоятельствах, я ничем не рискую. Жизнью? Но в данных условиях это очень смутное понятие и то состояние, в котором я нахожусь, говорит о том, что я и так уже, скорее всего, обколот кучей всевозможных препаратов или даже наркотиков, так что вред моему здоровью уже причинен немалый. Причем не только физическому, но и психическому. План был прост. Осталось только дождаться очередного сеанса…       Но его все не было и не было. Это беспокоило все сильнее и нервное напряжение возросло до немыслимых пределов. К тому же, у меня появились новые, непонятные ощущения. Это нельзя было назвать болью, скорее, это было чем-то раздражающим, неприятным в общем плане. Во-первых – постоянный гул. Если на нем не акцентировать внимания, то, в целом, можно было стерпеть. Но как только я на долю секунды позволял себе на гуле этом сконцентрироваться, выбросить его потом из головы было очень сложно, приходилось насильно отвлекать себя всяческими размышлениями и внутренним диалогом. Во-вторых – я как будто начал ощущать себя в пространстве. И не всегда это было комфортно. Словно я находился на каком-то хитром аттракционе, где меня то оставляли в покое, то подвешивали в воздухе и неистово раскачивали в разные стороны. Это вызывало неприятные ощущения, меня словно … укачивало. И если в этот момент я позволял себе небрежность и концентрировался на гуле, то было полное ощущение того, что меня вырвет. Причем вырвет не классическим образом, а вывернет все мое нутро наизнанку. Так продолжалось довольно долго, изматывающе долго.       Пока вновь не пришли вспышки света. Теперь они казались мне спасительными, и я дико обрадовался. Это значит, что из темноты меня снова выдернут в более-менее стабильный мир со стабильными законами. Главное - удержать в голове ранее построенный план. К этому-то я был готов как никогда. Я решил отыграть эту партию так, словно она должна была стать последней. Голос, все тот же, неизменный, сухой и монотонный, задал все то же вопрос:       - Вы можете назвать себя? Вы помните сове имя?       - Меня зовут Роланд Ноств.       - Вы знаете, в каком штате сейчас находитесь?       - Мемфис, штат Теннеси.       - Вы знаете, какой сейчас год?       - Десятого июля, тысяча девятьсот девяносто третьего года.       - Вы знаете, какая сейчас пора года?       - Лето       - Вы помните свою семью?       - Да       -Вы помните, как звали ваших родителей?       Отлично, новый вопрос. Значит, моя теория верна, и я действительно двигаюсь в правильном направлении. Голос ни разу ничего не уточнил и не поправил. Они ни разу не задал вопрос заново и пока идет достаточно последовательно, словно какой-то алгоритм. А что, если я разговариваю с машиной? С компьютером? Ведь, как бы я по началу не сопротивлялся и какие ответы ни давал, я не слышал никаких комментариев. Может, следует немного расшатать эту систему, чтобы убедиться? Решение было принято мгновенно:       - Конечно помню. Но вам не скажу, пока не услышу ответы на те вопросы, которые волнуют меня.       - Вы помните, как звали ваших родителей? – вновь повторил голос.       - Ну ладно. Мой отец – Нил Армстронг, а мать – Королева Виктория. Так уж вышло, извините, не нам их судить.       Ожидая ответной реакции по уже известному мне шаблону, я приготовился услышать фразу «Сеанс окончен», но, вместо этого случилось то, чего я никак не мог предвидеть.       В динамике что-то несколько раз щелкнуло, похрипело, и я услышал абсолютно другой голос. В нем были интонации, в нем были эмоции. Этот голос уже точно был живым и явно не читал по бумажке или не воспроизводил заранее записанную программу:       -Эм. А вас не смущает, мистер Ноств, что эти личности немного из разных временных промежутков? –       Отлично! Замечательно! Теперь я уверен, что со мной разговаривает живой человек. Главное сейчас сделать все так, чтобы этот контакт продлился как можно больше. При этом не стоило забывать и том, что мне нужно было хоть немного узнать о той действительности, где я нахожусь сейчас и что вообще происходит. Снова поток переживаний захлестнул меня. Словно из прорванной дамбы в разум хлынули реки вопросов и претензий, угроз и обид. Все это смешивалось в такой жуткий грязевой ком, что могло начисто снести те хрупкие мосты, которые мне удалось создать сейчас. Поэтому, немало усилий я отдал на то, чтобы обуздать внутреннюю стихию и успокоится. Настоящая игра начиналась только сейчас:       - Нет, не смущает. Какая разница, какую ерунду я буду нести, если итог все равно будет предопределен не мной, а вами?       - В каком это смысле? – человек по ту сторону стены издал удивленную интонацию. Как это было приятно, после всех этих сухих вопросов, я же продолжил:       - В прямом. Я отвечаю на вопросы, но не получаю никаких ответов сам. Почему меня здесь удерживают? Что со мной происходит и на каком основании?       - А вы как сами считаете, что с вами происходит и где вы? – вопрос, который меня разозлил очень сильно.       - Если бы я мог чувствовать свои руки, я бы вам похлопал. Похлопал, а потом бы дал в рожу! Хватит издеваться надо мною! Я требую ответов! Что за ненормальные эксперименты вы здесь ставите? Кто дал вам на это право и …        - Вы и дали. – сказав это, голос смолк. Все посыпалось прахом. Это была шутка?       Провокация? Или правда? В любом случае, чем бы ни была эта информация, в данный момент времени она была для меня шоком. Все снова потерялось, все мои предположения были уничтожены. Сомнения начали грызть то, что уже было обглодано давно. Тем временем, после паузы, голос зазвучал вновь:       - Вы в замешательстве, верно? Это естественно, однако, нам необходимо продолжить тестирование, чтобы окончательно убедиться в успехе. Вы не против?       - Убедиться… В успехе? Чего?       - Скажите, Вы верите в бога?       - Зачем вы задаете мне этот вопрос? Что я должен на него ответить? Это какое-то издевательство! Какой ответ удовлетворит вас? Сколько еще вопросов я должен услышать и на сколько должен дать ответы, чтобы меня отпустили и объяснили, наконец, что здесь происходит?       - Просто дайте ответ на этот вопрос, пожалуйста. Это краеугольный камень во всем процессе, заложником которого вы стали. Уж поверьте, один простой ответ…       - Один простой ответ?! – я кричал, я истерил. Меня подогревало не только то, что сама ситуация уже была полностью за гранью моего понимания, но и то, что понимал: кроме того, что я могу видеть и слышать, а также отвечать, я не мог больше ничего. Я не мог двигаться , я не мог, соответственно, ощущать собственное тело. Но сейчас меня словно обдало холодной водой: максимально ужасное ощущение посетило мой разум. Я ведь не просто не чувствую собственного тела! Я не моргаю, я не чувствую дыхания, а когда я говорю, я не чувствую, как работают мышцы артикуляционного аппарата! Это был какой-то кошмарный сон наяву, сон, в котором я был заложником и никак не мог проснуться.       - Вы ответите на вопрос, мистер Ноств? – голос из динамика прозвучал несколько тише обычного, в интонациях легко считывалось разочарование и усталость.       - Нет! Я в него не верю. Может, он и был когда-то, но глядя на то, во что мы превратились и позволяем превращаться нашим детям, он просто ушел. Ушел как отец, который не выдержал того факта, что сын его родился с сильным дефектом и попросту, выйдя в очередной раз на улицу, решил не возвращаться. Сложно верить в того, кто отказался верить в нас самих...       Эти мысли потоком вырвались из моего разума. Они появились оттуда, откуда, казалось, вовсе не должны были. Словно это были мои слова, которые я сам же и сказал когда-то давным-давно. Это были мои мысли. Мои воспоминания?! И тут же острыми уколами во мне встали всплывать разрозненные образы, меня начло бросать из места в место, из события в событие.       Во всей этой канонаде красок, речей и мест, я с трудом уловил то, что голос в динамиках что-то суматошно кричал, что свет в комнате начал мигать, что меня вновь пронзили болезненные вспышки и я снова очутился в привычной уже для меня темноте. Однако, ни гула, ни ощущения того, что меня мотает из стороны в сторону, будто тряпичную куклу, больше не было. Или, скорее, я этого просто не замечал. Я находился в состоянии некоего транса, жадно улавливая обрывки тех образов и воспоминаний, что проносились мимо меня на дикой скорости, словно авто по трассе гоночного трека. Крупицы становились чем-то более плотным, весомым. Мне удавалось их собирать в более цельные образы.       Мне удалось собрать себя...       Меня зовут Джон Симонс, я родился третьего ноября тысяча девятьсот восемьдесят четвертого года, в Портсмуте. Роды были тяжелые, в ходе их умерла и моя мать, чье лицо я так и не увидел. Я родился не совсем здоровым – мои нижние конечности, в виду редкой наследственной патологии, были настолько сильно недоразвиты, что практически отсутствовали. На воспитание меня взяла бабушка, которая старалась дать мне все возможное для комфортной жизни. И у меня это получалось. Я был прикован к коляске, но стремился познавать мир и взаимодействовать с ним. Бабушка была человеком религиозным и посещения церкви были для меня обыденностью. Мне нравились службы, но больше всего мне нравилось, когда на этих службах поднимались вопросы о том, как и почему был создан этот мир, и почему люди, приходящие в него, становятся теми, кем они есть.        К более старшему возрасту я узнал, что в моей жизни был и отец, но он отказался от меня и бросил, узнав, каким я родился. Я затаил на него сильную обиду. А еще я затаил обиду на бабушку за то, что она не рассказала об этом мне раньше. Или даже за то, что рассказала вовсе. Проповеди в церкви все больше угнетали меня, потому что я считал, что достоин счастья, как и все, но получал только наказания от высших сил. Это ломало меня, моя личность больше уходила от веры и вставала на тропу науки. Я пытался разобраться в том, как и почему устроен человек, почему его тело так несовершенно.       Пиковой точкой для меня стала смерть моей бабушки. После того, как мы стали общаться с ней более натянуто, она постоянно переживала и это, скорее всего, приблизило ее конец. Я попал в приют для детей с особенностями в развитии, где увидел много такого, что кардинально изменило мою жизнь и окончательно направила на путь науки. Всю юношескую часть жизни и уже более зрелый ее период я посвятил учебе. Я работал в разных областях знания, получил несколько образований, но костяк был определен заранее: нейрофизиология, анатомия и биоинженерия стали моими путеводными звездами. Я пытался разгадать не только тайны человеческого тела и мозга, но и постигнуть вопросы, касающиеся того, как можно дать человеку новую жизнь. Меня не интересовало протезирование и аугментации, я хотел разработать метод, который позволял бы жонглировать личностью, возможно, еще до ее рождения, чтобы поместить эту личность в тот сосуд, который не сделает ее дефектной. При условии, что изначальное тело уже имеет изъяны.       Так я попал в исследовательский проект доктора Гордона Клоквуда – специалиста в кибернетике и работе с ИИ, который в последующем перерос в целое прикладное направление. Мы работали, не обращая внимания на время и голод, усталость и желание все бросить, когда ничего не получалось. Мы ставили уйму экспериментов: на животных и в симуляциях, в дальнейшем – на добровольцах, которые уже одной ногой были на том свете и которым нечего было терять. Работы шла, прогрессия достигалась и в один из дней – пятого марта две тысяча двадцать седьмого года я сам стал объектом эксперимента. Гордон отговаривал меня, но я шел к этому всю жизнь и должен был первым ощутить на себе момент того, что мой разум, моя личность, покинут мое несовершенное тело и окажутся в более надежном месте. Моя цифровая копия будет, по сути, бессмертна, а тело, в которое меня потом помесят – объект многих лет разработок отдела кибернетики и робототехники, будет куда более совершенно. С его помощью я планировал перевернуть мир не только для таких, как я, но и для всех желающих. Это стало бы началом новой эпохи…       Выходит, эксперимент прошел удачно и меня... Мою личность смогли перенести на цифровой носитель! А те вопросы, что мне задавали, были заранее заготовленным закодированным алгоритмом для моего бессознательного личностного конструкта, который, в случае если бы мое «Я» заблудилось где-то, помог его восстановить! Теперь мне все стало понятно, теперь я все вспомнил и все понимал. Это словно разорвало, разметало все, что так тяготило меня до этого и мысли мои наполнились позитивом и триумфом победы. Я знал, что после прохождения проверки и верной идентификации будут тесты на взаимодействие с миром в моей новой оболочке: кибернетическое тело, разработанное лично моим коллегой Гордоном Клоквудом и его отделом разработок. А это означало, что это этап начнется уже совсем скоро, ведь тест, как я понял, мне удалось пройти. Вот и нашлось объяснение того, почему я ничего не чувствовал, не дышал и не ощущал – я в другом теле, которому чужды эти проявление человеческих слабостей! Но к этому можно привыкнуть, радость от осознания успеха подняла меня на такие высоты гордости, что все остальное с легкостью уходило на второй план.       Мои размышления прервали уже ставшие мне родными вспышки света. В этот раз я был готов. Все та же комната – ничего страшного. Однако, сильное и приятное изменение: перед мной, вместо камеры на штативе, на стуле сидел он – Гордон Клоквуд. Мой дорогой, любимый коллега Гордон! Как я был рад его видеть. При этом, что-то в его внешности меня смущало: вроде он выглядел так же, как и в день начала эксперимента, пока меня не ввели в состояние искусственной комы, но несколько иначе. Он выглядел изможденным и сильно осунувшимся, старше своих лет. Я помню, как иногда мы могли работать по несколько суток даже не поспав, что неминуемо приближало наш внешний вид к виду стандартного зомби из дешевых фильмов ужасов. Сказать, что сейчас Гордон выглядел лучше, было бы неправдой.       - Ну, здравствуй, Джон, - сказал он, глядя будто мне в глаза. Или на место, где в моем новом теле они находились.       - И тебе привет, Гордон. Надо признаться, я надеялся, что все это пройдет менее мрачно, знаешь? Думал, что проснусь, если это можно так сказать, и за пару тестов мы все утрясем, но пришлось провести аж на несколько больше, чем пару, а? – очень хотелось в этот момент комично вздернуть рукой, но они пока не были в моей власти. Лицо же Гордона нисколько не отразило факт радости от моей шутки:       - Сто восемьдесят два… - тихо промолвил он.       - Что «сто восемьдесят два»? Это какой-то очередной тест? Что-то я не припомню, чтобы …       - Это число тестов, которые ты проходил в общей сложности, Джон, - Гордон потер переносицу пальцем, и, опустив голову, продолжил. – С момента начала эксперимента прошло уже семь лет... Между предпоследним и последним прошло два месяца. С момента последнего – шесть дней.       - Так много?! Семь лет? Семь лет я барахтался в вечной пустоте, и даже не помню этого? Семь лет мне понадобилось на то, чтобы стабилизировать разум и наконец восстановить собственную личность? Невероятно! Невозможно! Такого исхода даже мы не предвидели! – я начал паниковать. – Мое реальное тело, поди, уже сгнило давно. Вдруг бы эксперимент пошел неудачно, получается, мне даже и вернуться было бы некуда?!       - Ты знал, что это был билет в один конец, прекрасно знал…       - Слушай, знал, конечно. Но вот я на тебя бы посмотрел, как бы ты реагировал, узнав о том, что семь лет прошло с тех пор, как …       - Как бы я реагировал?! – Гордон вскочил со стула и посмотрел на меня несколько угрожающе и зло, - Ты серьезно?! Все эти семь лет я убивался, пытаясь вернуть тебя ... тебе! Семь лет я думал, что убил своего коллегу. Своего друга! Я понимаю, что тебе тяжело все это принять, но сейчас, даже для такого триумфа, на самом деле мало поводов…       - Это еще почему? – удивился я, - Ведь я с тобой говорю сам, не симуляция! Это ли не триумф? Я прекрасно себя осознаю и единственное, чего я не ощущаю, это мое новое тело. Поэтому нам нужно продолжить работу, поскольку, следующим этапом после пробуждения, насколько я помню, была активация кибернетической оболочки. Поэтому давай-ка…       Гордон не дал мне закончить фразу, он просто подошел ближе, протянул руки куда-то за меня и с легким скрипом комната стала поворачиваться. Он вращает мне голову? Но зачем? Через мгновение я понял.       Когда он отошел в сторону, я увидел зеркало. А в нем – свое отражение. Я хотел закричать, но крик утонул где-то в глубине меня, как и все остальное. Все унесла с собой волна негодования и разочарования, которая следом за собой тянуло волну куда более страшную – истерику и панику. Я смотрел в зеркало не глазами своего нового тела, которое так старательно мы разрабатывали несколько лет. Я смотрел в зеркало окуляром камеры, размещенной на верхней крышке ноутбука, на экране которого было выведено огромное количество окошек каких-то программ. От самого ноутбука в разные стороны тянулись огромные, толстые, словно вены гиганта, жилы кабелей. Так я смотрел на себя долго, очень долго … Пока не задал один единственный вопрос:       - Почему я – такой?       - Мы пытались, правда пытались, Джон, но тело отказывалось входить в синергию. Мы пробовали на разных уровнях кода, пробовали с разными способами подключения. Но ты просто остаешься программой, ты не можешь контролировать ни один, даже самый простой сервопривод, прости… Были попытки подключить тебя через нейроинтерфейсы к софту, чтобы ты мог дальше работать через программное обеспечение, что усилило бы твои вычислительные мощности и дало бы выход к многим ресурсам напрямую, но это тоже недоступно для тебя пока... Мы продолжаем работу, но пока никуда не можем сдвинуться. Я говорил, что это опасно и что...       - Хватит! Заткнись! – истерика уже овладела мной на полную! – Что мне теперь делать с этим всем? Как я смогу дальше продолжать работу? Я даже вычислительные операции не могу проводить! Я даже хуже игрушки! Да я даже хуже того, кем был до всего этого! Что мы натворили?!       Я продолжал истерить, выкрикивать ругательства и обвинять всех и вся в произошедшем. Так длилось недолго. Гордон снова подошел ко мне вплотную, отвернул голову в сторону и сказал кому-то:       - Обнуляйте процесс, очистите кэш и сделайте ребут до предпоследней точки эксперимента.       Затем он наклонился и глядя прямо в камеру, сказал:       - Прости, Джон, мы все исправим.       И меня снова поглотила темнота.