Блант со вкусом «Орео»

– Бэлл, ты любишь «Орео»? Бэлла чуть сводит незаметные брови: – Ты решила меня печеньем накормить? – Нет, глупая. Хочу угостить, но не печеньем, далеко не печеньем. – Кас, блять, что ты задумала? – Ни-че-го, – по складам проговаривает Костья и тянется татуированной рукой за небольшой, прямоугольной коробочкой и достает оттуда небольшой лист бумаги, будто пергаментной. Бэлла, пробираясь сквозь дебри воспоминаний, силится вспомнить, для чего это, ведь все так знакомо, но Купер опережает ее, подсказывая: – Блант. Я хочу скрутить тебе блант. Со вкусом Орео. – Нет, Кость. Я завязала со всякой хуйней. Да и что за блант такой? Хрень какая-то, если честно. – Уверена? Бэлла сама не заметила, как задумалась, перестав заваливать Костью категорическими протестами. И все таки… Что-то внутри Кузнецовой подсказывает ей, что такой интересный блант все же стоит попробовать. *** Кузнецова наблюдает за Купер, как она осторожно ссыпает зелье в лист, аккуратно скручивает его и облизывает край листа своим мягким, алым языком, думая, что как-то она быстро сдалась. Костья нравится Бэлле и прекрасно знает об этом. Бэлла тоже знает, что Костья знает об этом, но не делает никаких шагов, потому что Купер не может принадлежать ей. По причине того, что у нее есть девушка и потому что сама Каспер совершенно её не любит. Бэлла, вообще-то, и не строила воздушных замков по поводу брюнетки и ее любви: все девушки Каспер были сплошь сама красота, они были более девушками, чем Кузнецова, но по поводу таких знаков внимания, вроде скрученного Купер бланта, зажатого в ее татуированных пальцах, глупое сердце против воли начинало биться быстрее, но Бэлла запрещала себе любить эту бездушную, заскорузлую девушку и искренне, разными техниками, отсасывала в этом деле, ведь чувства не так устроены. «Кузнецова, тебе давно пора перестать её любить и успокоиться» – уже осточертевшая, но потеснившая тараканов, плотно засевшая мысль в голове и мысль достаточно правильная. Но сейчас она слишком трезвая для любви и слишком глупая для покоя. Правда, трезвая ненадолго. Нервно поерзав на мягкой обивке дивана младшая немного дрожащими пальцами берет самокрутку и, улыбнувшись, в шутку спрашивает: – Надеюсь, я не умру? – А ты попробуй, и узнаешь, – ухмыляется Костья, но замечает вытянувшееся лицо светловолосой. – Расслабься, в мою смену никто не умрет, – и подносит огонек зажигалки к кончику импровизированной сигареты. Бэлла чуть вытягивает шею в сторону девушки, чтобы той было удобнее поджечь косяк в ее устах. Сладковато-терпкий, густой дым почти сразу заполняет легкие и дурманит голову. Бэлла долго и со вкусом прокашливается, но упрямо, со старательностью отличницы, делает ещё одну глубокую затяжку. Крепко чувствуется привкус травы, но сладость косяка была действительно той самой сладостью популярного печенья, которая своей сахарностью, подобно атомной бомбе, буквально взорвалась во рту, подчиняя, и заставляла делать все больше и больше затяжек, едва сдерживаясь, чтобы не начать жрать этот блант, забив на то, что он, собственно, печеньем не является. Чего-то настолько сладкого Кузнецова никогда в жизни не пробовала, от этой приторности некуда было деться, но чуть позже ловкие, размеренные движения монохромных пальцев завладели вниманием Кузнецовой и немного отвлекли её от настойчивого сахарного послевкусия. Это выглядело как-то странно и Бэлла коротко захихикала, будто струи дыма щекотали ее изнутри, но поперхнулась смешком и дымом, потому что Костья, облизнув пальцы от зеленоватого крошева, такого же невозможного оттенка, как и ее глаза, быстро-быстро скрутила второй блант, а затем ее язык опять прошелся по краю бумаги, закрепляя самокрутку. Зажав оную между тонких губ, Костья подожгла ее и затянулась, выпуская дым в сторону. И тут же вскочила. – Черт, забыла! Сейчас, подожди! – Кас, ты чего? – лениво поинтересовалась Кузнецова, успевшая сделать уже приличное количество затяжек. Косяк расслабил ее, позволяя разуму затуманиться и она полулегла на спинку дивана, поджав ноги и неосторожно пачкая падающим пеплом свои белые носки. – Подожди, сейчас приду! Вообще забойная тема! – раздался немного приглушенный расстоянием голос. Послышался грохот, хлопки дверей шкафчиков, холодильника, фразочки вроде «ай, блять» и «ебаный пиздец» и, наконец, Каспер показалась в дверном проеме, зажимая блант зубами, параллельно затягиваясь и выдыхая дым сквозь стиснутые зубы. В обеих руках было по стакану молока. Бэлла настолько непонимающе посмотрела на нее, насколько позволяло ее состояние. – Этот косяк хорош с молоком. Бэлла приняла сосуд и задумчиво повертела его, наслаждаясь прохладной гладкостью стекла в своей руке. Молоко, значит. Приторный вкус действительно хотелось чем-то запить и она на пробу сделала глоток. Молоко было холодным и из-за этого казалось божественным нектаром, лаской порывистого ветра, резко дунувшего в лицо, откидывая волосы назад и обжигая горячую кожу ледяными иголочками, даря свежесть и жизнь каждой клеточке. Оно оседало на языке тающими хлопьями, забирая всю приторность бланта и оставляя свой нежный сливочный вкус - молока и уюта, чуть разбавленный развязностью травы. Девушка отпила ещё немного. Было хорошо. – Ну как? – Костья отпила и из своего стакана глоток, облизывая губы. – Мне нравится, – одобрила Кузнецова, жмурясь от контрастных волн, сталкивающихся и набегающих на волнорезы костей внутри, мимолетно задумавшись, что же больше ее разлагает: туман в голове от травы или нелюбовь Купер? И тут же почувствовала дуновение тепла на щеке и осторожные, прикосновения к лицу, от которых все тело окутывала приятная, шелковистая истома. Пальцы Костьи, убравшие светлую прядь волос, прилипшую к клейким от молока губам, казавшиеся такими грубыми, ощущались воистину нежнейшими, как лепестки цветов, а кончики собственных мягко покалывало, будто её опустили в горячую ванну. Почему так колет в груди? Кузнецова распахнула сомкнутые было веки, смотря на лицо девушки напротив. Купер была совсем рядом, лицо ее было серьёзным и уверенным, а дыхание пахло дымом и молоком. Бэлла чувствовала, как оно задевало ее брови, колыхая длинные светлые ресницы. Взгляд незабудочных глаз лихорадочно метаясь, падал то на крест под левым глазом, то на листья веточки, поразительно чёткие листья, то цеплял зелень чужих глаз, снова и снова возвращаясь к губам. Продолжая ласкать тонкую кожу чуть розоватых щек под подушечками своих пальцев, Костья почему-то прошептала: – У тебя глаза покраснели. Песню одну напоминаешь. – Каспер немного задумалась, похоже, вспоминая а потом её голос нараспев произнёс строчку. – Голубые глаза становятся красными... – Соперница называется, – Бэлла почему-то тоже шептала, пресекая попытку продолжить песню дальше этой строчки, потому что прекрасно их помнит.* Почему такая неприятная, тягучая боль? Ее губы были близко. Очень близко. Настолько, что вело светлую голову и сводило все мышцы от желания впиться – вгрызться! – в их податливую розовую, растресканную мякоть, требовательно и жестко сминая в грубом, обжигающе-болезненном поцелуе. Таком, который заставит забыть Каспер о других линяло-блеклых, слюнявых лобызаний всех ее девушек. Бэлла жмурит свои красно-голубые глаза и непрошеные слезы наворачиваются на нижние ресницы от того, насколько близко Костья, в ничтожном миллиметре от нее и в то же время – недосягаема. Костью дико веселит эта игра: грязная, нечестная игра по ее собственным правилам. Ее забавляет доводить влюбленную в нее Бэллу. Мучительно её дразнить одним своим видом, гадая, насколько же её хватит. Она медленно ведёт большой палец по белой, упругой плоти её правой щеки, задевает уголок рта, и его подушечка ложится на подбородочную выемку под нижней губой, а вторая, осторожно положив косяк на край пепельницы, гладит мягкую кожу подтянутого живота над резинкой спортивных брюк младшей. Почему так горько? – Что ты, блять, творишь? – в бессилии шепчет Бэлла, а в висках будто стучат молоточки в такт ударов ее сердца. Губы Купер кривит усмешка и она слегка надавливает на подбородок и Кузнецова чуть приоткрывает рот, сама не зная зачем. Будто напрашиваясь на поцелуй. Что, Костья, собственно и делает. Целует подчиняюще, порабощающе, до полного исступления и помешательства, до потери контроля над собой, подводя к чистому, концентрированному безумию. Собственное тело внезапно перестало казаться таким родным и знакомым, и в одночасье отяжелело, будто его обернули в цемент. Белла будто одеревенела, чувствуя, будто каждое прикосновение умелого языка и алчных губ Костьи пускали ток ней, так остро реагирующей на ласку от человека, который небезразличен белокурой. Пальцы до болезненных пульсирующих пятен сжимали колени, а на душе было приятно и тепло, но одновременно – очень паршиво, будто где-то под диафрагмой копошились черви, потому что это было пиздец как гадко по отношению к той забавной девчонке с платиновым косичками и милым именем Ксюша. Почему об этом думает она, а не Костья, почему, блять? Как же ей хотелось забить на чёртову мораль, привитую ей с детства, которая в этом столетии является настолько ненужной хернёй, которой можно лишь подтереться, и поддаться, до одурения хотелось, и не чувствовать себя при этом последней мразью! Поддаться своему желанию, самой сладкой грезе и самой мучительной пытке её совести и добродетели. Тонкие губы, отстранившись, влажно мазнули по щеке, пальцы оттянули пояс, опасно огладив кожу уже у резиночки белья, а вкрадчивый шёпот на ухо заставил дрожать и колени с напряженно впивающимися в них пальцами: – Хочешь отвоевать меня у соперницы, Бэлл? Младшая почувствовала, как в душе, под слежалыми воспоминаниями всколыхнулось жгучее чувство, похожее на ярость пополам с рвущей изнутри болью, прошивающее её грудь будто свежими пулями, заливая все внутри расплавленным свинцом. «Жестоко, Каспер. Очень жестоко.» Девушка со стуком сжала зубы, с трудом выдирая себя из этого транса, и, откидывая чужие татуированные руки, будто те были ядовитыми кобрами, процедила: – Нет... Нет, нет. Нет! – голос, слегка севший, постепенно набирал силу. – Ты дура, Купер. Никогда я не буду мешать чужим отношениям, никогда, слышишь?! Никогда! Недокуренный косяк, описав в воздухе полукруг, полетел в сторону, а от резкого рывка вверх мир на мгновение залило чернильной темнотой. Несмотря на то, что Бэлла любила Костью, сейчас её потряхивало от желания вытащить ей позвоночник и повесить его, как гирлянду. Девушка вскочила во весь рост и теперь возвышалась над Каспер, которая, к слову, ни капельки не боялась Кузнецову, и спокойно взяла свой блант, закуривая и сверкая зелеными глазами из длинной тени, которую та отбрасывала. – Хочешь – бей, – немного тягуче проговорила Костья, как умеет только она, выпуская ароматный дым прямо в лицо Бэллы, будто зная – не ударит. Впрочем, даже если бы ударила, Купер бы не шелохнулась,так как никогда не боялась драк и Бэллу, которая являлась их олицетворением, с её галактиками гематом, туманностями ссадин, плеядами шрамов. – Стоило бы тебе врезать, но я не буду. Наслаждайся тем, что ты любима и не будь такой жестокой с теми, кто тебя любит. – Спасибо за совет, хотя я не просила, – убийственно-умиротворенный голос из-комнаты, хрустящий звук сжигаемой бумаги при затяжке и негромко сказанная фраза напоследок: – Ты там не мёрзнешь, ну, на вершине своих моральных устоев? Бэллу колотило от злости. Но все же она себя не на помойке нашла. Едва повинующимися пальцами зашнуровав кеды и, уже в подъезде застегивая молнию олимпийки, Бэлла выбежала из дома старшей. Кровь кипела, сердце колотилось о грудную клетку, как сумасшедшее, дыхание сбилось, в голове набатом отдавалась фраза: "Вот дерьмо, вот дерьмо, вот дерьмо!" Чертова Купер, которая так любит играть чувствами людей. Бэлла, путаясь в хуевой туче карманов, нашарила любимую ашку и сделав несколько судорожно-жадных, глубоких тяг, пошла в сторону от дома Купер, параллельно вымывая волной освежающей мяты тошнотворно-липкий осадок этого вечера и вкус чужих губ. Но последней затяжки, как всегда, не хватило: hqd-шка жалобно пиликнула и разрядилась. Ее всегда не хватало. Последней, оглушительно-мятной затяжки, чтобы устранить Костью ещё и из мыслей, оставив только свежесть и чистоту наивной души, и немного мятного дыма. Светловолосая, раздосадовано вздохнула, засунула под обратно в карман и направилась в другую сторону от дома, сверкавшего тёмными, будто слепыми, глазницами её собственных окон. Никто её дома не ждёт, даже она сама. Бэлле не хочется сидеть одной со светом на кухне и засыпать одной, поэтому ей ничего не остаётся, как идти и сидеть со светом на чужой кухне. Да и засыпать одной тоже не придётся. Кисти ходили ходуном, но все-таки белокурая смогла вызвать такси на знакомый адрес, накинула на голову капюшон, всю дорогу созерцая потерянным взглядом созвездия на своих руках. На смену злости пришла апатия, отдающая солоноватым вкусом печали. Губы полыхали огнём, а грудь все ещё болезненно тянуло. *** – Дая, это я, – Бэлла прижалась взмокшим лбом к металлической сетке переговорного устройства. – Бэллка? Ты чего так поздно? – взволнованный голос Даяны, чуть искаженный тихим потрескиванием, послышался из динамика. – Значит, есть на то причина. Может, впустишь меня, а там и поговорим? – немного раздраженно ответила Бэлла – ей не хотелось грубить Погосовой, но не очень-то хотелось вести разговоры за жизнь на улице, среди чужих ушей. Дверь противно запиликала, извещая о том, что проход свободен. Светловолосая вызвала лифт и поднялась на нужный этаж, вдавив до хруста кнопку лифта. У дверей лифта её уже ждала Даяна с привычным пучком на голове, длинной футболке и укороченных леггинсах – типичная, домашняя, немного сонная Даяна, от которой всегда пахнет домом, цветочным спреем для тела и чьи объятия самые крепкие и самые успокаивающие, Даяна, которая всегда ее поймёт. – Ну и что произошло? – Погосова обнимает Бэллу за плечи, всматриваясь в лицо. Бэлла прячет глаза: – Все хорошо. – Ну да, попизди-ка мне, красноглазая, – усмехается Даяна, но это не единственное, что беспокоит брюнетку. – Немного дунули с Каспер, – не отпирается Бэлла. – С Каспер, говоришь... – Даяна немного сводит брови к переносице, справедливо полагая, что это не вся история. – Ладно, пойдем. Полагаю, ты голодная? И правда, Бэлла почувствовала, что жутко голодна. Даяна прошла на кухню и, наполнив глубокую тарелку спагетти Болоньезе, поставила миску с едой в микроволновую печь, а Бэлла внезапно остановилась посреди комнаты, чувствуя себя неким чужеродным элементом среди наворотов этой высокотехнологичной кухни. У неё самой была типичная бабушкина кухня, с мягким, желтоватым светом одной сорокаваттной лампочки, весёленькой цветастой клеёнкой на столе, старыми, потресканными кружками, из которых так приятно пить по утрам кофе, а по вечерам – ром. Даяна недоуменно вздернула бровь: – Ты чего, как не родная? Садись. Кузнецова послушно села, опустив глаза на хромированную столешницу, приятно холодившую её горячие ладони. Подруге в глаза было смотреть почему-то стыдно. Даяна ненавязчиво взяла руки Бэллы в свои, успокаивающе поглаживая псориазные запястья: – Ну, что у вас произошло? – Немного повздорили, – вздохнула девушка. Тепло рук Погосовой успокаивало светловолосую. В голове промелькнуло рациональное зерно мысли, что вот человек, который полностью заслуживает того, чтобы любить его искренне и без остатка. Да Кузнецова и любит, только вот не заслуживающую её любви Костью больше. – Сильно? – Ну так, не критично. «Да, так точно, потому что я всегда возвращаюсь.» – Это самое главное. Как ты? – Все пройдет. «Вру.» – Как с белых яблонь дым. «Безбожно вру.» – Поэтесса. Но твоя больная любовь от этого... – Пройдет, – твердо чеканит Бэлла. – И да, знаешь, не очень хочется закончить свою жизнь, как Есенин, поэтому буду писать только отстойные стихи. – Прыгаешь на граблях, как на батуте. Я просто не понимаю, зачем ты ходишь к ней и продолжаешь делать себе больно и позволять ей причинять тебе страдания. На, поешь, – Даяна скользнула взглядом по суровому выражению детского личика Бэллы, достала тарелку с макаронами из пищащей микроволновки и поставила перед девушкой на стол. – Если бы я сама знала, – Кузнецова грустно улыбнулась, ведя указательным пальцем по узорчатому ободку горячей тарелки. – Наверное, я совсем тупая. – Бэлл... – подруга приобнимает её со спины, скрещивая руки под чужим подбородком, будто хотела что то сказать, но меняет тему. – Кофе будешь? – Буду, – Бэлла набрасывается на пасту. – Просто я правда хочу, чтобы ты начала новый этап в своей жизни и преодолела этот. Это не моё дело? Возможно. Но мне действительно хочется, чтобы ты была счастлива, неужели не понимаешь? Светловолосая, жуя, рассеяно сжала тонкие пальчики брюнетки своей изрытой болезнью лапкой с обкусанными ногтями. Даяна отходит, разводит сладкий пакетик любимого Кузнецовой кофе в кружке кипятка, ставит его перед девушкой и садится на стул напротив, подгибая одну ногу под себя и подпирает щеку ладошкой, ожидая, когда светловолосая насытится и, наконец, выговорится. – Знаешь, Дая, я уже вообще ничего не понимаю, – проговаривает светловолосая после некоторой паузы и отодвигает от себя пустую тарелку, – у меня такой разлад в мозгах. Просто полнейшая каша в голове. Все как-то... Смешалось, – Кузнецова жалобно смотрит на Погосову, сводит белесые брови в ломаные прямые и облизывает губы. Язык обкалывает сухая кожа. Никакой сладости, одна горечь. – Бэлл, тебе пора перестать. Хватит себя терзать. Мне больно, я не могу смотреть, как ты страдаешь. – Тебе пора перестать... – Бэлла задумчиво смакует эту фразу и, наконец, хмыкает, но выходит как-то невесело. – Тебе пора перестать – это та самая фраза, которую я говорю сама себе каждый раз, когда думаю о Купер. Стоит ли говорить, что меня от нее уже блевать тянет? – Ну ты же знаешь, что тебе действительно... – Да-да, пора перестать. Знаю, как никто другой. А тебе пора перестать заебывать меня тем, что мне пора перестать! – вышло грубо и Кузнецова, поняв это, поспешно прикрыла рот рукой и пробормотала в диком стыде вставая со стула. – Прости пожалуйста, сама не знаю, что на меня нашло. – Да ладно, ничего. Я знаю, что ты не хотела. – Мне очень больно ее видеть. Очень. Пиздец как хуево. Но не видеть, – руки по привычке обхватывают голову, зарываясь в светлые волосы и оттягивая их у корней, чуть не вырывая, – ещё больнее. В голосе звучат слезы, взгляд странно поблескивает. Бэлла беспомощно морщится от отвращения к самой себе, от собственной слабости, в ее понимании, и запрокидывает голову в детской надежде, что почти что пролитые слезы вкатятся обратно, но они скользят по вискам, теряясь в золотистых прядях. Даяна смотрит в окно, кусая полные губы. Она знает, что Бэлла бы не хотела, чтобы она видела её слёзы. Руки подрагивали от желания обнять подругу и дать ей понять, что уж кого, а её она может не стесняться и стыдиться, но боялась вызвать новую вспышку гнева. – Дая, она меня поцеловала, – тихо говорит светловолосая, по стенке оседая на пол и обхватывая острые коленки руками, – и мне стыдно, я чувствую себя до безумия грязной. Будто я вся в дерьме. Противно быть собой, хотя бы из-за того, что мне понравилось. – Бэллка, ты не виновата. И ты... Не вини себя и не говори таких жутких вещей. Ты самая чистая из всех, кого я знаю, правда, – Даяна, плюнув на все стеснения подруги, садится рядом и прижимает её голову к своей груди и укачивает, точно маленького ребёнка. – Правда, Даян? Правда? – хрипит Кузнецова, вымачивая футболку подруги слезами, будто прорвавшими плотину. – Правда? – шёпот рваный, посекундно срывающийся, но ей нужно знать правду. – Правда, – брюнетка чмокает макушку Бэллы. Постепенно всхлипывания становятся все реже. Девушки сидят на полу и блондинка чувствует через ткань брюк ровное тепло, исходящее от плитки и от Даяны, согревая её леденеющие ступни. Чувствует, как жжет её кисти от избытка соли в слезах. Брюнетка перебирает пальцами золотистые волосы и иногда дует в аккуратные ушки Кузнецовой и смеётся, слыша недовольные сопения. Бэлла тянется к своей кружке на столешнице и отпивает уже успевший остыть кофейный напиток. – Вкусно, но очень жаль. – Почему? – Погосова смотрит на мягкий профиль Бэллы своими карими глазами, покрасневшие надбровные дуги и на ее ладони, похожие на бело-красные лодочки, удерживающие небольшую чашку. – Потому что и в этот раз без цианида. *** Рандомный сериал, включённый подругой, отсветы экрана, падающие на её безмятежное лицо. Даяна спит. Бэлла стеклянным взглядом пялится в ноутбук, думая о чем-то своем, пока он не отключается, оставшись без зарядки. Бэлла устало захлопывает лэптоп и бредет на кухню, потирая воспаленную муть голубых глаз. Курит оставленный Погосовой манговый под, сладкий до одурения. В голове мелькает предательская мысль: «Хорошо, хоть не Орео. Блять. Купер. Опять она. Будто раковая опухоль моего сознания.» Приторность электронки невыносима, так что Кузнецова кладет её на место, сделав глоток воды из стакана. На самом деле, она бы с удовольствием сделала бы глоток чего покрепче, и это единственный минус того, что она сейчас не на своей ретро-кухне. Там не всегда есть еда и питье, зато не кончаются сигареты и алкоголь. Это забавно, когда у тебя в шкафчиках нет и пакетика ебаной принцессы Нури с ароматами вьетнамских флэшбэков, но всегда есть три непочатые бутылки водки и кисло-сладкий гренадин, чтобы можно было делать шоты. А ещё там никого нет, того, кто бы мог тебя осудить. Поддержать, правда, тоже никто не сможет, но это же не важно? Шмыгнув носом, Бэлла трёт переносицу. Она сама себя поддерживает и успокаивает. Так было всегда, до этого дня. Но здесь, в чужой квартире, с чужой, когда-то казалось, ненужной поддержкой, ей все-таки немного, но стало легче. Бэлла возвращается в комнату, сворачивается в клубочек под тёплым боком Погосовой и проваливается в отвратительную трясину липкой поверхносной дремы. *** – Слууушай, а давай погуляем сегодня? Погода отличная будет. Может, отвечемся чуть-чуть, а то ты сама не своя, – Даяна накручивает на тонкий пальчик прядь смоляных волос, смотря на Бэллу, которая меланхолично цедит кофе за завтраком. – Давай, – Бэлла пожимает плечами – хуже точно не будет. *** – Бэлл, ты любишь «Орео»? Бэллу накрыло ощущение дежавю и она сглотнула вязкую слюну, искоса взглянув на подругу. «Не будет хуже? Точно не про эту ситуацию. Полный пиздец.» Даяна, не замечая, как подруга напряглась, хитро щуря глаза на солидно припекающем июльском солнышке, слегка потрясла сине-белую коробочку печенья и два треугольника с молоком, считая, что это должно было развеселить белокурую до усрачки. – Даже не знаю, – Бэлла приподнялась на локте; травинки щекотали ее белые руки, покрытые розовато-белесыми метками. Внутренний голос ехидно заметил: «Да ну?» Брюнетка плюхнулась рядом с Кузнецовой на плед, расстеленный в достаточно спокойном уголке парка и открыла упаковку. – Я надеялась, что не любишь и мне больше достанется, – Даяна сморщила носик и шутливо бросила в девушку две индивидуальные упаковки, по два печенья в каждой. – То-то я смотрю, две коробки молока купила. И огромную пачку. Стопудово делиться не хотела, – хохотнула Бэлла, легонько получив одной из пачек в нос, и поймала её. – Я бы съела, не сомневайся. А молока для тебя не жалко, – брюнетка, пожав плечами, протянула трубочкой оба треугольника и поставила одну коробочку рядом с блондинкой, которая сражалась с упаковкой. Бэлла крутила в руке печенье. Оно было на вид обычным и пахло очень аппетитно, но есть почему-то не хотелось. – Не отравлено, не бойся. «Расслабься, в мою смену никто не умрет.» Светловолосая закатила глаза и настойчиво прогоняя из мыслей навязчивую Купер, откусила кусочек. Песочное тесто и привкус какао ненавязчиво дополнял будто бы прохладный, нежный крем, таявший на языке. Было неплохо, но как-то не так. Совсем не так. – То, как ты ешь Орео – надругательство! – заявила подруга, внимательно глядя на странную с ее точки зрения гримасу девушки своими большими карими глазами. – Ну расскажите мне, Даяна Погосова, как надо? Жду вашего экспертного мнения, – съязвила Бэлла. Даяна аккуратно взяла печенье из раскрытой Беллой пачки, разделила на две половинки и аккуратно поддела длинным ногтем чуть застывший крем с одной из половинок и отправила в рот. – А потом ешь половинки, запивая молоком, можно даже попробовать их там растворить, ну если ты любишь чуть размокшее печенье, – Даяна потянула из трубочки молоко и шутливо склонила голову, тряхнув высоким пучком, типа: «Благодарю за внимание». Бэлла пожала плечами и кощунственно откусила еще кусочек от печенья, и легла на покрывало, щуря голубые глаща на яркое небо, рассыпая по ворсистой ткани покрывала крошки шоколадного теста. – О чем думаешь? – Даянка последний раз хлюпнула трубочкой, допив молоко и пристроила свою голову на живот Бэллы, которая, ссылаясь на невыносимую жару, надела легкую белую футболку. – О том, как я люблю «Орео», – светлые ресницы чуть подрагивали. Бэлла не врала Даяне, но недоговаривала конкретно. Не скажешь же подруге, что блант со вкусом пресловутого «Орео» ей нравится куда больше? Погосова, несмотря на внешнюю весёлость и безалаберность, легко может выесть ей мозг чайной ложечкой за такие откровения. Внезапно айфон завибрировал, принимая сообщение в телегу. – Что там? – Погосова слегка повернула голову, но глаза были слегка отстраненными – вероятно, она уже успела задуматься и летала где-то не здесь. – Да так, уведомление, – Бэлла хотела, ох, как она хотела бы отложить гаджет, но просто не могла игнорировать сообщение от неё, которое гласило: «Бэллка, не дуйся. Я виновата, признаю. Давай в качестве извинения покурим ещё немного печенюшек?» Бэлла хмыкнула. Мантра «Иди к черту из моей головы» не работает. Тут и «Кагоцел» не поможет, только дурка. Даяна, успокоившись, разглаживала складки на футболке Кузнецовой, успешно усыпанной шоколадным крошками, еще не зная, что Бэлла сегодня прыгнет на грабли с самой высокой вышки во всей ебаной Москве.