Скованные одной цепью

— Да что ты знаешь о любви. — А ты? Что знаешь ты? — Что это не повод убивать. — Ну, тогда, наверное, ты никогда и не любил. (с)

      Игорь не знает точно, когда именно все пошло по пизде. Наверное, еще до развода родителей.       Они родились идентичными копиями друг друга. Может, было бы проще, будь они действительно сиамскими близнецами? Тогда было бы хоть понятно, почему они не могут существовать друг без друга.       Единое целое. Глаза, волосы, лица, тела – все было одинаковым. На двоих.       Хотя почему было? Так есть и сейчас.       И несмотря на похожесть внешне, характер был абсолютно разный.       Дети Максима боялись. Потому что он был странным. Слишком умные глаза, слишком ядовитые слова срывались с его языка, слишком… Он весь был слишком. Слишком яркие эмоции, слишком большие амбиции, слишком неуправляемый норов. Любил ярко, ненавидел точно так же, от души.       Игорь быстро понял, что за братом надо присматривать. Вернее… Он даже не понял. Это было естественно, как естественно бывает встать с утра и почистить зубы. Ответственности Игорь не боялся.       Когда старшие мальчики во дворе зажали их, — обычное дело для подрастающих будущих мужчин, — братья были готовы. Это всего лишь вопрос времени. Они, конечно, проиграли, но сделали это вместе. Как и всегда.       Вместе дрались, вместе получали пиздюлей, клеили друг другу подорожники на слюну, пытаясь прикрыть ссадины.       Чем старше они становились, тем теснее были объятия, жарче воздух в комнате. Их тела менялись, голоса, потребности. Кроме одной – друг в друге.       Те немногочисленные приятели, что были у них, начинали познавать первую и самую неловкую тягу к девушкам. Ни Игорь, ни Максим не понимали, что такого в этих девочках, зато часами могли лежать друг у друга на плече, слишком уставшие, чтобы двигаться, и разглядывать сбитые костяшки.       Кто первым потянулся целовать стесанную кожу – уже и не вспомнить.       После развода родителей они общались все также. Просто теперь по ночам некому было кинуть носками в Игоря, чтобы уже прекратил читать и выключил свет. Некому было залезть к Максу поверх одеяла, обнять и прошептать на ухо «я на пять минут». Некому было дышать рядом, и казалось, будто это ты задыхаешься.       Отец умер рано. Слишком рано. У Макса никогда не было с ним особой связи, но Игорь… Игорь его просто боготворил. И как бы Максим не ревновал, — то ли внимание Игоря к отцу, то ли, наоборот, внимание отца к Игорю, — у гроба они держатся за руки.       Сжимают ладони друг друга и оплакивают внутри себя что-то навсегда утерянное.       Максим и рад был бы уговорить маму забрать Игоря обратно. И, наверное, мать тоже была бы счастлива. Если бы не ее новый муж. О, этот мудак просто ненавидел Максима, потому второй такой же проблемный подросток… Да нахер бы он сдался. Игорь понимал. Не хотел, но понимал. И не осуждал мать, о чем прямо говорил брату.       У Прокопенко Игорю нравилось. Максу тоже, хоть он и глядел на Федора Ивановича волком. Просто потому что Федор Иваныч был слишком хорошим, — не орал, не бил, даже если Макс провоцировал сам, никогда не указывал ему что делать, — и потому что завидовал, ревновал и боялся в равной степени.       Завидовал Игорю, потому что у него есть хотя бы кто-то, кто сможет позаботиться, кто жизнь покажет.       Ревновал из-за того, что Федор Иваныч теперь имеет авторитетное мнение в глазах брата. И с этим надо считаться.       Боялся, потому что Игорь может решить, что Максим слишком… Испорченный для него. Что он то прошлое, которое предпочитают забывать и игнорировать.       Гром не дурак, все прекрасно видел и знал. И каждый раз не давал забыть о том, как много значит для него брат.       Игорь пытался быть нормальным, честно. Пытался проводить время с одноклассниками, пытался присматриваться к девочкам, с их точеными фигурками и мягкими, — но не такими мягкими как у Максима, — волосами, пытался понять, почему парни так восторженно говорят о том, что видели в порно на старом и рябящем мониторе маленького телевизора.       Мысль о том, чтобы поцеловать девушку, — вот Олю, например, которая так влюбленно смотрит на вымахавшего Игоря своими зелеными глазищами, — даже не рассматривалась. Не потому что девочка какая-то не такая, а просто потому что… Ну, как-то совсем не тянуло. А если уж целовать не тянуло, то и начавшие округляться девичьи формы – тем более.       Первый раз они заходят дальше поцелуев, когда Макс впервые приходит к Игорю избитый и воняющий сигаретами. Бывало, он часто неделями не показывался, поддерживая связь только по телефону или пейджеру, – ох, уж эти далекие и бородатые времена, Игорь иногда так скучал по ним, что хоть вой, – и теперь стало понятно почему.       Макс усаживается на пол у его кровати, сгибая колени и прислоняясь спиной к бортику спального места. Игорь не задает вопросов, просто присаживается рядом в ту же позу.       Плечом к плечу. Ладонь вкладывается в ладонь. Пальцы переплетены.       Им не нужны слова, чтобы понять друг друга.       Максим дышит как-то надсадно, с хрипом. И Игоря это чертовски пугает на самом деле, но меньше всего брату сейчас нужна его паника. Приходится задавить в себе это. Макс не выдерживает первым. В какой-то момент, когда хрипение прерывается кашлем, он начинает рассказывать.       О том, как отстранилась мать, которая пашет на двух работах. О том, как отчим пьет. О том, как срывается на крики, как швыряет все, что под руку повернется в Макса и даже в жену иногда. О том, как приставлял нож к горлу, называл выродком. О том, как мог оставить голодным на весь день, просто потому что ему показалось, что Макс посмотрел на него неуважительно. О том, как заставлял выполнять бессмысленную работу, потому что ему ничего не нравилось из того что и как делает Максим, а значит это его вина и надо переделывать заново по несколько раз.       О том, что сегодня мать варила суп, который этому мудаку не понравился, и тарелка горячей жидкости едва не обварила лицо мамы, а Макс, конечно же, вмешался.       Возможно, уже и не так хорошо, что Прокопенко на работе, а теть Лена на даче. Они бы, наверное, помогли.       Но взглянув на Макса, Игорь понимает: да какое в жопу помогли, тут уже ничего не поможет. Потому что хоть рожа и разбита, по щеке и глазу, к которому они приложили замороженный фарш, расползается здоровенный синяк – глаза у Макса просто горят этой животной яростью. Бездумной, сильной, с плещущейся внизу, в самой темноте зрачка, ненавистью и рождающейся из нее же жестокостью.       Не сломался. И не собирается, похоже. Игорь брата знает хорошо, настолько, что осознание «да он же его убьет нахер, это была последняя капля» нисколько не пугает и не удивляет. Единственная мысль, посетившая его по этому поводу – а как помочь?       Что заставляет нас хотеть кого-то выебать? Цвет ли глаз, форма ног, особенные черты лица? Или есть что-то глубже? Общая утрата. Желание найти кого-то, кто знает глубину нашей грусти. Некоторые люди ищут всю свою жизнь этого кого-то. Некоторые их находят, некоторые – нет. А есть те, кто дурит себя тем, что нашли свою любовь.       И, в основном, иллюзия лучше реальности.       Макс лезет к нему сам. Целует в губы, судорожно сжимает потеющими ладонями плечи, дышит сбивчиво. Носом шмыгает, ответа ожидая. Ну, а Игорь… А что Игорь, блять? Он знает, что его со всеми недостатками, вспышками гнева, грубостью и нелюдимостью только брат примет. В любом состоянии – плохого, хорошего, недовольного или гиперласкового, со всеми тараканами и загонами.       Да, Макс принимает. И пальцы заглатывает с рвением, пока сам от слюны во рту захлебнуться не рискует, и на член ртом насаживается, — плевать на губы разбитые, на щеки мокрые, на неумелость, — и сперму сглатывает, даже не поморщившись.       Игорь должок возвращает. Бедра прижимает к полу, чтобы, сука, даже не думал толкаться, пока горло не привыкло, пальцы в волосах чувствует, которые то дерут нещадно, то вжать пытаются, насадить сильнее.       Игорь укладывается рядом, дыхание переводит. Макс рядом смеется тихо.       Похороны в этот раз вышли крайне… Малолюдными. Игорь стоит рядом с Максом и держит его за руку. До боли пальцы сжимает, почти выворачивает. Чтобы Максим хуйни какой не выкинул, а он ведь может. Отчим в гробу лежит, как кукла восковая. Сам на себя не похож. Когда священник говорит, что можно попрощаться с покойным, они ждут, пока мать поцелует этого уебка в лоб, а после подходят. Игорь подозревает, что Макс делает это для того, чтобы убедиться, что отчим сдох окончательно.       Больше никаких сломанных ребер, носов, пальцев.       Никаких криков.       Никакого липкого животного страха.       В девяностые все было совсем… Странно. Сумбурно. Неясно. Макс, так и не сумев смириться с тем, что мать винила его в смерти второго мужа, — что, в общем-то, было правдой, Кольцов подсыпал ему перетертое стекло так долго, что начинал уже думать, будто отчим бессмертен, — с предательством второго самого дорогого ему человека, хватался за любую возможность заработать.       Что ж, Максим всегда был хитрым, умным, изворотливым.       Игорь же пошел в тогда еще милицию. Он правда думал защищать простых людей, бороться со злом, делать мир лучше. Но оказалось, что жить на два мира просто невозможно. Невозможно блюсти чистоту принципов и защищать брата, покрывать и вытаскивать из передряг. Пришлось делать выбор.       И Игорь его сделал.       Теперь этот выбор, прямо как раньше, как в детстве, жрет варенье ложкой прямо из банки, сидя рядом, прижимаясь плечом и задумчиво рассматривая стену.       Нехорошо это.       — Не хочешь рассказать? – Гром забирает банку, вынимает ложку из чужого рта и зачерпывает варенье себе.       — Я уже все рассказал… Ай, блять! – Макс обиженно сопит, потирая место, куда прилетело ложкой. Прям в лоб.       Конечно, ему приходится рассказать. Про пытки надзирателей, про изолятор и голод там, про заключенных, которые пользовались им, пока он не убил каждого тем или иным способом: кого-то подсадил на свой наркотик, кого-то подставил, некоторые стали «случайными» жертвами разборок местных авторитетов. К тому времени, как оставшиеся идиоты заметили связь, Максим был уже неприкосновенен и обладал властью.       Макс был сильным и жестоким, но проблема в том, что он был заперт с точно такими же. Поэтому пришлось учиться чему-то другому.       Игорь растягивает Максима долго. Слишком долго. Пока тот выть не начнет, держась за изголовье кровати, – потому что Игорь остановится, как только Макс его отпустит, – бедра вскидывать требовательно, ноги раздвигать, явно намекая, что пора бы уже.       Но Игорь сам решает, когда пора. Можно сказать, что это часть платы за всю его сдержанность и готовность примчаться куда угодно и зачем угодно в любой момент.       — Блять, если ты сейчас что-то не сделаешь…       Макс задыхается в середине фразы, когда Гром сжимает зубами длинный и кривой шрам на ребрах. Поскуливает, пытаясь хотя бы потереться. Угрожает, приказывает, пытаясь насадиться.       Низ живота уже судорогой сводит, член стоит так крепко, хоть гвозди забивай, а Игорь к нему даже не притронулся еще. Зато пальцами долбит так, что ноги вообще можно даже не пытаться свести. Внизу все хлюпает, как у девки, и от этого так стыдно становится, что шея и щеки краснеют.       — Игорь… — шепотом, тихо, умоляюще, глаза закрывая и всхлипывая на очередном поглаживании гладких и скользких стенок изнутри, — Игорь, пожалуйста…       Потому что слишком сильно хочется. Так, что становится почти больно.       Гром не нежен. С этим Петя лучше управляется. Поэтому первый же толчок – по самые яйца. Пара движений плавных, на раскачку, чтобы привык и не зажимался, а после Игорь вбивается резко, почти грубо, сгибая пополам буквально. Ноги на плече, ногти на руках могли бы кожу драть – уже давно сделали бы.       Игорь кусает каждый шрам, помечает собой, оставляет свои следы на брате, потому что Максим – его. Весь и полностью. Со своим норовом, жестокостью, резко меняющимся настроением и пулей в башке. Может, Макс и ебнутый на всю голову, ну, так ведь и Гром не лучше. И Петя. Все происходящее между ними – ненормально, нездорово, неправильно.       И им так хорошо.       Игорь входит глубоко, под таким углом, чтобы как можно чаще задевать простату, а Макса просто в ничто разъебывает с того, как сильно его распирает чужой член, как чувствуется натертость дырки, как хлюпает смазка, какие громкие и пошлые шлепки кожи о кожу.       Их дыхание смешивается. Быть одним целым, дышать одним воздухом, быть разделенными лишь им – не привыкать. Так было всегда и так будет.       Гром кончает первым, вопреки всем законам жанра. Рычит, вгрызаясь в ключицу, и пережидает свой оргазм столько, сколько нужно, не обращая внимание на ерзанье все еще голодного и неудовлетворенного Максима.       Выходит, отстраняется.       Макс почти ревёт от потери контакта, его крупно потряхивает, – видать, на краю самом был, – и Игорь не может отказать себе в удовольствии утопить пальцы в растраханное отверстие, собрав вытекшее семя, лениво подвигать ими, пока не услышит всхлип, и руки брата не лягут ему на плечи, притягивая ближе.       Игорь приспускается и берет в рот. До самого упора. Пока головка не ткнется в заднюю стенку горла.       Макс кончает, когда пальцы Игоря внутри него двигаются как ебаный поршень, когда горячий и мокрый рот сжимает член, когда свободная рука царапает шрамы.       После Игорь стирает влагу с щек чужих, а Макс целует его пальцы.       И им все еще не нужно говорить, чтобы понять друг друга.

***

      Петя из командировки своей возвращается заебанным настолько, что это даже видно. Более того, усталость настолько явственно скользит в каждом движении и взгляде, что даже Макс не доебывается. Игорь помогает Хазину раздеться, хоть тот и не особо нуждается. В любом случае, Петя все равно благодарно тычется носом ему в шею, буквально повиснув на ней, перед тем как Макс с ворчанием отцепит его, чтобы утащить в койку.       Гром вспоминает, как сильно ревновал на самом деле, как только объявился некий Хазин. Макс еще никогда не был так увлечен. Потрахивал, конечно, красивых и лощеных, но никогда не вгрызался крокодильей хваткой – до невозможности разжать пасть. Он не был влюблен, – такие, как Макс, не влюбляются, только присваивают, – но определенно увлечен. Крепко увлечен. И Игоря это бесило. Где-то внутри тяжело ворочалось животное нежелание делиться. Совсем и никак.       И Макс решил эту проблему, как и всегда, очень непосредственно. Можно ведь поделиться мальчиком. Припер его, как игрушку в зубах, выплюнул, смотри, мол, какой красивый и хороший, подумаешь, нарик, зато какой!       Игорь честно пытался держать дистанцию, пытался не смотреть, не оценивать, не заглядываться. Но интерес все равно червем подтачивал – а что там такого, что брата цепануло? Ну, мажористый. Ну, красивый. Ну, сука.       Пожалуй, последнее и было решающим фактором.       А сейчас, глядя на Макса, позволяющего Пете не просто прикасаться – ногу на бедро закинуть, вцепиться мертвой хваткой, удерживая рядом, даже если жарко и душно, Игорь не чувствует ничего.       Ничего, кроме спокойствия. С их ритмом и образом жизни – это непозволительная роскошь, а потому такая ценная.

***

      — Вы че, блять… Задумали.., – Петя давится словами, с трудом соображает, почему в нем так много пальцев: и тянут ведь, оглаживают изнутри, заставляя ноги шире разводить, вздергивать дрожащие бедра в желании насадиться.       Стало ясно, что что-то не так еще в тот момент, когда Макс усадил его себе на бедра и растягивал так тщательно, как только возможно. Никогда не нежничал, а тут, посмотрите, и вот тебе смазки побольше, Петенька, и вот тебе пальцы, пока не привыкнешь, по одному за раз, и вот тебе не толчки нетерпеливые, а глубокое и аккуратное проникновение.       Игорь прижимался сзади, упираясь коленями в матрас. Максим выдержал бы и Петю, и Игоря на себе, но зачем причинять неудобства, если их и без того достаточно.       Петю так еще никогда не растягивали – пальцы и Максима, и Игоря внутри одновременно. Не так уж сложно догадаться, что будет дальше. Петю это уже не пугает. Сложно напугать человека, пережившего секс рядом с трупом, на трупе и эксперименты с дорогими бутылками в нестандартных местах.       Хазина ведет сильнее, чем от любой наркоты. Его лижут, кусают и гладят так долго, что становится почти больно. Смазка хлюпает, дырка уже покрасневшая и разработанная, готовая принять в себя с первого же толчка, а Петю буквально выламывает.       Это продолжалось так долго, что Хазин взмок. Натурально взмок. Кожа блестела от пота, пальцы на ней соскальзывали, крупные капли стекали с загривка по спине ниже, красиво поблескивая в полумраке.       Пете от этой красоты нисколько не лучше. Любое касание – как к оголенным нервам. Острое и яркое, прошибающее электрическим разрядом. Макс, сука, специально за соски, — аккуратно торчащие, возбужденные, розовые и блестящие от слюны , — тянет, всаживая на всю длину. Резко и в один толчок. Так, наконец, хорошо, что дух выбивает. Реально, дышать трудно. Как в пустыне – голову ведет от жары, перед взглядом плывет все, и Хазин башкой мотает, смаргивая капли пота, легкие обжигает воздухом. Так душно и тепло, что, кажется, кожа плавится.       Игорь тяжелый шлепок отвешивает по ягодице бледной. Такой сильный, что пятерня остается розовым следом. Петя бы вскрикнул, но Гром рукой горло обхватывает. Один за горло хватает, второй за соски тянет, и Макс еще и со своей стороны шлепок отвешивает, принуждая двигаться. Хазин бедра приподнимает и опускается, привыкая и к размеру, и к темпу, и к распирающему чувству.       Надолго, конечно, ему никто не даст поводья.       Гром за горло держит и бедро, не давая двигаться самостоятельно. Лапа Макса на втором, и это пиздец, как горячо, что они вдвоем фиксируют его, удерживают. Игорь не стонет – Игорь тихо хрипит и ворчит, кусает загривок. Максим лезет с поцелуями, жесткими и собственническими, как и всегда. Целует мокро, кусается, тянет к себе и на себя, укладывая на грудь себе.       Плотно. Кожа к коже. Петя уже не контролирует даже свои конечности – цепляется руками за плечи Кольцова, сжимается против воли, сглатывает слюну, в которой даже подбородок уже выпачкан, и скулит на одной ноте, пытаясь потереться, ведь член мокрый и твердый меж животами зажат так приятно, так хорошо, что вот бы еще чуть-чуть и…       Хазин замирает, когда Игорь головкой давит на разработанный, — но все еще недостаточно, — вход. Инстинктивно хочется отстраниться. И Петя дергается, вымученно всхлипнув, но Макс держит крепко. Руками ягодицы разводит, и лицо у Хазина горит от стыда. Хотя, казалось бы, чего еще можно стыдиться.       Член у Игоря такой же длинный и крупный, толстый и ровный, как и у Максима. И если он довольно долго к одному привыкал, то сразу к такому… Это просто пиздец.       Петя чувствует, как медленно, по сантиметру погружается внутрь Игорь, и от этого то ли реветь хочется, то ли заорать, чтобы отпустили. Потому что больно. Несмотря на долгую растяжку, между ног огнем горит. Даже дышать выходит мелко-мелко, с большими перерывами – лишний вздох и, кажется, будто реально порвется все.       Нет, Петю, конечно, пару раз брали насухую, но это было давно и совсем иначе.       Стенки судорожно сжимаются, пытаясь вытолкнуть инородный предмет, и Игорю с Максом от этого еще приятнее. Хазин подрагивает, хнычет, шепчет в горячечном полубреду «пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста», напрашиваясь или продолжать, или смилостивиться.       Кольцов этого напряжения не выдерживает, — Петя сжимается так туго, член Игоря прижимается к собственному так приятно, упруго и горячо, что можно кончить только от этого ощущения, — и неосторожно толкается, совсем немного, скорее даже просто приподнимает бедра.       Петя почти взвизгивает. Игорь тоже толкается внутрь полностью.       Хазин чувствует себя слишком наполненным. Такое ощущение, что стоит опустить руку и надавить на живот – сразу же можно будет прощупать оба хера внутри. Кажется, он плакал. Судя по тому, как солоно на губах. Максим щеки вылизывает, пытаясь еще раз толкнуться раньше времени. Петя уже не стонет – воет, натурально по-животному воет, потому что слишком. Все слишком. Слишком растянут, до болезненности, слишком натертые края дырки, слишком горячий воздух между ним и братьями, слишком сильно они его держат, сжимая и наваливаясь, слишком сильно ведет от боли, от желания, от азарта.       Гром Максима по щеке бьет. Не сильно, но почти унизительно. Тихо, сучонок, угомонись.       Макс сопит обиженно, влажно в губы Пети дышит, нервно пальцы сжимает на ягодицах Хазина и ждет, пока Игорь разрешит. Гром из них самый ответственный, так что сегодня он контролирует процесс.       Между ними ничего, кроме дыхания, возбуждения, желания сожрать друг друга без остатка. И если это не любовь, то… Ну, может, и нахуй тогда эту любовь? Они все равно не заслужили и не смогут получить ничего больше от жизни, чем в состоянии вырвать самостоятельно.       Игорь медленно подается назад, надавливая Пете меж лопаток, прижимая к груди Макса, пока Петя совсем не потеряется, где его сердцебиение, а где чужое. Они стонут в унисон, потому что каждое движение – такое яркое, запоминающееся, особенное.       Гром как будто трахает их двоих одновременно, и это просто потрясающие ощущения. Петя знает, что завтра не сможет ходить, что синяки на бедрах будут синими и болезненными, что засосы и укусы еще пару недель останутся такими яркими и заметными. Игорь вздергивает за волосы, Макс вскидывает бедра, и они насаживают его на оба члена одновременно. Ладонь, перепачканная в смазке, укладывается на живот. Петя пытается его рефлекторно втянуть и лишь хнычет и захлебывается стоном, потому что Макс добавляет свою – и теперь они уже вдвоем ощупывают, продавливают, и это чувство… Оно новое. Непривычно чувствовать в себе нечто такое распирающее, растягивающее, разрывающее и огромное сразу и внутри, и будто бы так близко под кожей.       Не удивительно, что Хазин кончает так быстро и ярко, после чего почти сразу же и отключается. А когда в себя приходит, не может не порадоваться, что жопу его оставили в покое. Пусть из него и течет, а руку опускать туда даже страшно, Петя все равно удовлетворен.       Низ живота сводит остаточными судорогами от оргазма и удовольствия при виде того, как Макс трахает своего брата – откровенно, отдаваясь процессу полностью, позволяя полосовать спину, сжимать до синяков, кусать до кровоподтеков. Хазин тянет руку, цепляет волосы Грома и приближает к себе. Целует по-хозяйски лениво, поглаживает по груди, пока Максим дерет быстрыми и жесткими толчками.       Игорь кончает от пары движений петиных пальцев. Пачкает живот, руку Хазина, капли даже на грудь попадают, откуда их, конечно, слизывает Макс, перед тем как закончить самостоятельно и навалиться сверху.       Может, между ними и не любовь, а какое-то извращенное чувство собственничества, общая душевная боль, сила и глубина которой знакома лишь им втроем.       Может быть.       А в сущности… Да какая, нахуй, разница?