Четыре из пяти

      Одна из первых вещей, которые Олег уяснил в армии — то, что своей смертью он не умрёт. Не будет тёплой постели, собравшейся вокруг семьи. Будет шальная пуля, или осколок снаряда, или вражеский штык под рёбрами... Вариантов много.       Со сменой деятельности — не такой уж серьёзной, если подумать, — эта непреложная истина таковой и остаётся. Наёмники долго не живут, и Волков знает: он умрёт отнюдь не в старости. И раньше, намного раньше Серёжи.       По-хорошему, Олегу бы отстраниться, оборвать связь, чтобы потом Разумовскому больно не было. Но Серёжа этого не оценит. Поймёт замысел, но не причину. И не простит. Волков не эгоист совсем, но этого допустить не может. Потерять Серёжу не может, даже если понимает, что так правильнее.       Так что вместо отстранения Олег посвящает Разумовскому всё свободное время. Его не так много: бывает, Волков пропадает на заданиях месяцами, месяцами же молчит, не имея возможности сообщить, что жив и здоров. Здоров — не всегда, и хотя в конце концов Серёжа все равно об этом узнает — по новым шрамам, — оба понимают, что «жив» вполне достаточно.       В редкие моменты встреч они откладывают все дела, выбираются в город, со временем — куда-то подальше от узнающих Разумовского повсюду людей. Они наслаждаются этими встречами, берут от них всё и стараются жить на полную катушку. Осознание, что любая из этих встреч может оказаться последней, мало мешает. Скорее, прочищает голову: они не размениваются на бесполезные ссоры, не тратят драгоценное время на глупые обиды. Они упиваются друг другом, дышат полной грудью и действительно живут. По-настоящему.       Олег прилагает достаточно усилий, чтобы жизнь Серёжи не стала хуже — тяжелее, скучнее, пустее. Олег уверен, что умрёт раньше Серёжи, и делает всё, чтобы для Разумовского его потеря обошлась как можно менее болезненно.       Волков не допускает мысли, что может быть иначе.       И когда он узнаёт, что Серёжу убили, сам Олег оказывается совершенно не готов. Сначала смеётся даже, наткнувшись в новостной ленте на статью «Убийство миллиардера Разумовского — кому это выгодно?». Даже думает малодушно, что надо бы найти обнаглевшего журналюгу и пальцы переломать за такую «утку».       Он возвращается в Питер на следующее утро — хочет сделать Серёже сюрприз.       Сюрприза не получается. Статья оказывается не уткой.       Новостные каналы наперебой орут о смерти одного из богатейших людей России, газеты пестрят громкими заголовками, а Олег стоит один посреди Серёжиного дома — их дома — и не верит в происходящее.       Не верит, когда приезжает на похороны с закрытым гробом. Слушает, но не слышит бесконечные речи о том, какая большая это потеря для всей страны.       Не верит, когда потерянно бродит по дому, замирает у кабинета, далеко не сразу решаясь зайти: Разумовский никогда ему не запрещал, даже когда был занят, но сейчас Волкова что-то останавливает.       Не верит, когда взгляд цепляется за сложенный вдвое лист бумаги с подписью «Для Олега».       Не верит, когда, следуя инструкциям, забирает из ячейки в банке вычурный конверт — очень в стиле Серёжи — и коробку с диском.       Не верит, читая письмо, оказавшееся завещанием, заверенным у нотариуса. Все деньги и доходы — на благотворительность. Дом и все личные вещи — Олегу. Разумеется.       Не верить, напряженно уставившись в экран ноутбука, воспроизводящего запись с диска, уже не получается.       «Здравствуй, Олеж», — по чуть небрежному хвосту Серёжи Волков отмечает, что запись сделана не меньше года назад. Олег помнит: в то время Разумовский улыбался ему с экрана телефона по видеосвязи и уверял, что у него всё отлично. Были какие-то проблемы с возможными конкурентами, но ничего такого, с чем он бы не справился. Лжец.       «Это сложнее, чем кажется, — наконец, вздыхает он и смотрит в объектив, а Олегу кажется, что прямиком ему в душу. — Может, эта запись никогда и не пригодится. Уж ты-то уверен, что я тебя переживу, да? Может, ты и прав. Но знаешь же, я предусмотрительный».       Серёжа на записи смеётся горько, чуть напряженно, а Волков смотрит, дышит через раз и всё ждёт, когда Разумовский скажет, что это всё подстава. Что ему просто стало скучно, или всё надоело, что не было никакой смерти, была только инсценировка, а сам Серёжа ждёт его где-нибудь в Венеции. Олег даже обещает себе, что не даст Разумовскому за такие шутки в нос при встрече. Только бы встреча была.       «Ненавижу клише, но, Олеж, так уж вышло. Если ты смотришь эту запись — значит, мне не повезло умереть раньше тебя, — Серёжа на записи головой качает, и хвост его рыжий смешно топорщится, так по-домашнему, так неправильно. — А может, и повезло. Не хочу знать, каково будет потерять тебя».       Волков останавливает запись. Жмурится, будто это поможет забыть, что он сейчас увидел и услышал.       Хочется ругаться. Может быть, кричать. Или сломать что-нибудь. Совсем некстати вспоминаются Серёжины рассуждения о пяти стадиях принятия. Он рассказывал, когда сам только успокоился после того, как Олег сказал ему о своём желании идти в армию. Торг и гнев у Волкова, кажется, местами поменялись. И мысли почему-то больнее любой пули.       Горько усмехаясь, Олег включает запись.       «Может, мне стоило бы записать долгую речь, но это глупо, — Разумовский плечами пожимает и опускает взгляд. Отфыркивается от лезущей в лицо пряди волос своих невозможных, заправляет ее за ухо трясущейся рукой. Гадать не нужно: ужасно нервничал, когда записывал. — Да и что тут говорить? Напутствие разве что. Мстить запретить не могу, понимаю. Только дурить не надо. Жить надо, Олеж. На полную катушку, как всегда. Понимаешь?       Серёжа снова замолкает и смотрит пристально, снова в объектив, снова будто в душу. Олег не отрывает взгляда и даже не моргает, смотрит, запоминает. Наконец, Разумовский вздыхает и улыбается, моргает, разрушая магию момента, и сцепляет руки в замок.       «Ты у меня сильный, я знаю. Ты справишься. Ради меня. К тому же, кому-то нужно присматривать за Марго, да?»       Олег знает, что Марго забрал один из полицейских, что расследуют дело Разумовского. Такой вариант его устраивал: так птица была точно под присмотром. Но если Серёжа так хочет... хотел.       «Дом я оставлю тебе, — продолжает Разумовский непривычно мягко. — Тебе всегда было, куда вернуться, и это точно не изменится. Не забывай, это твой дом. Всегда был им и будет, даже если без меня. Деньги... сомневаюсь, что они тебе нужны. Со счетов всё отправлю на благотворительность. Но если вдруг что, код от сейфа ты знаешь. Остальные вещи тоже твои. Можешь делать, что хочешь, хоть сжигай. Только не вздумай зацикливаться, ладно? Всё хорошо будет, Олеж. Может, не сразу, но будет. Правда-правда. Ты только подожди».       Серёжа улыбается тепло, а у Олега в груди ноет. Так больно не было, даже когда ему осколок снаряда наживую вытаскивали.       «Я всегда с тобой, Олеж».       Запись завершается. Волков ещё пару минут пялится в потемневший экран, то ли ожидая продолжения, то ли слишком задумавшись. Отмирает он только когда понимает, что у его отражения на лице слёзы. Растерянно проводит ладонями по щекам, чувствует влагу и смотрит на свои руки неверяще. Он не помнит, когда последний раз плакал. В детдоме у него был Серёжа, а с ним не было поводов для слёз. В армии и на работе уже не мог — физическая боль была привычна и совсем не мешала. А душевная...       Олег вновь усмехается больной, разбитой ухмылкой. Столько времени и сил потратил, чтобы Серёжу подготовить. А теперь на своей шкуре понимает, что к такому быть готовым никак нельзя.       Он сидит вот так, перед ноутбуком, до самого вечера. Прогоняет в голове каждый момент, проведённый с Серёжей, и думает, что им вообще-то повезло. Они много где побывали, кучу всего перепробовали, по-настоящему наслаждались жизнью и друг другом. Воспоминаний много, и так велик соблазн погрузиться в них с головой, забыть о реальности, глупой и пустой, но Волков знает, что это не выход.       Разумовский прав. Жить нужно. Дурить и зацикливаться — нет. Этого Олег хотел для Серёжи. Этого Серёжа хотел для Олега. И Волков подчинится. Будет жить дальше, как просил Разумовский. Заберет Марго завтра же, и даст копию ключей от дома тому полицейскому, чтобы присматривал за Серёжиной любимицей, пока Олег в разъездах.       Только сегодня он позволит себе слабость: достанет из бара бутылку лучшего виски — Серёжа для него покупал, — и напьётся до беспамятства. Сегодня можно. Сегодня у него четвёртая стадия принятия.