Домашние детки

«Хочешь, чтоб тебя не били? Приходи на берег» — это была ловушка, в которую он очень глупо попался. Таким, как они, всегда надо кого-то бить. Надвигался шторм. Ветер гнал с моря низкие тучи и тянул вдоль линии прибоя сухой песок. На берегу хмурого Финского залива было пустынно, а значит ждать помощи бесполезно. Рыбаков не видно, а воспитатели, если и хватились отсутствия подопечных, то вряд ли успеют найти. Да и кому есть дело до жизни детдомовских мальчишек? Сбежали купаться в непогоду без спроса и утонули. Сегодня один пропадет — завтра другого привезут. «Сидите на шее государства». Судя по самоуверенным лицам пацанов из старшей группы, думали они о том же. Серёжа сплюнул кровь с разбитых губ, от её металлического привкуса мутило. Выкрученные руки уже ломило в плечах, и глаза застило слезами от отвращения к собственной беспомощности. — Ну что башку опустил, сопля? Серёжу дернули за волосы и заставили посмотреть на новенького детдомовца, который тоже устал уже биться в чужих руках. Черноглазый, вихрастый мальчишка смотрел страшно, загнанным зверем и, прочитав в его взгляде отчаянную решимость, Серёжа вдруг понял: их обоих убьют, если не сопротивляться. — Давай! Вмажь чурке! — старший из пацанов сунул ему под нос нож-финку, — Что куксишься как баба? Зассал? Пытаясь вырваться из крепкого захвата, Серёжа мотнул головой. За волосы снова больно дернули и громко заржали над его беспомощностью. Старший коротко обернулся на новенького и снова обратился к Серёже, притворно увещевая: — Не хочешь чечену ввалить? А ты представь, такой гад, как он, мамку твою в подворотне прирезал? Новенький сжал зубы и дернулся в попытке освободиться. Тщетно. — Бери нож! Серёжа отрицательно затряс головой и закрыл глаза, в ожидании удара, но его лишь рванули за грудки, почти оторвав от земли так, что ворот свитера врезался в шею: — Бери нож, сопля! А то я сначала тебя порешу, потом его! Ну?! Гнев на собственную слабость скрутился внутри черным клубком, живым и яростным существом, казалось, что оно заполнило собой всю грудь и из-за этого перехватило дыхание. В глазах потемнело. Оно снова пришло убивать! — Хорошо, — выдохнул Серёжа. Его отпустили, а в ладонь тут же легла рукоятка финки. Старшегодки обступили кругом, ожидая жестокое зрелище, а старший ободряюще подтолкнул навстречу будущей жертве: — Давай, покажи чурке, что ты не тряпка! «Ты не тряпка!» Клубок внутри развернулся всепожирающим чудовищем. Оно ненавидело всех, кто держал, кто бил, кто соврал, выманив на пустынный пляж, даже новенького за то, что своим появлением он нарушил их жестокий, но стабильный мир. Это из-за него добавились к привычным издевательствам новые! Злое существо внутри хотело разорвать каждого на своём пути, но новенький был не виноват. Как его имя?.. Олег был не виноват! Собрав последние силы в дрожащем теле, Серёжа отшвырнул финку. Он бросился вперёд вопреки страху и слёту впечатал головой в живот одному из державших Олега. Все дружно полетели в песок, и завязалась потасовка. — Мрази! Фашисты! Ненавижу! — Серёжа молотил поверженного врага кулаками, кусался, царапался и бросался песком в тех, кто подоспел на помощь приятелю. Их было больше, и они были сильнее. Серёжу оттащили, швырнули на землю, по спине и животу тут же посыпались удары ботинок. Оставалось только скорчиться, терпеть и пытаться прикрыть голову. — А-а! — взвыл неподалеку главарь, — Дурак чеченский! Ты мне башку проломил! Нападавшие отступили и, раскрыв глаза, сквозь слёзы, Серёжа увидел ноги и спину Олега, который держал дубину-топляк в руках. И как он такую поднял! Главарь старших скрючился напротив и ошалело глядел на окровавленные пальцы, а по его лицу струйкой бежала кровь. Он рыпнулся к брошенной финке, но Олег тут же замахнулся, не дав поднять брошенное оружие. — Ты чо псих?! — заорал старший. Не выпуская дубину, новенький сделал ему навстречу шаг. — Валим, пацаны! Они же психбольные! — отступив на пару шагов, старшегодки бросились наутёк. — Совсем еб*нулись! — крикнули они, пару раз обернувшись. — Еб*нулись, точно, — прошипел им в след Олег и, бросив топляк, протянул руку Серёже. Кажется, он был на год или два взрослее и не робкого десятка, но в детском доме приходилось не сладко и не таким. Особенно доставалось «домашним деткам»: не отказникам и не отпрыскам пьяниц, брошенным на произвол государственной опеки, а тем, кто осиротел после автокатастроф, нападений бандитов или других несчастий. Им приходилось отвечать и за то, что хотя бы когда-то были любимы и жили в заботе. До прихода этого новенького Серёжа был единственным среди ровесников из «домашних деток». Такие же, как Олег, жили в его дворе-колодце, но они не дружили с мальчиком, который охотнее ходил в художественную школу и на работу к маме в Русский музей, чем гонял с пацанами в футбол. Серёжа считал их слишком развязными и недалёкими, робея перед дворовой дерзостью и в тайне ей завидуя. Теперь же, глядя на Олега, он понял, что многое отдал бы за такую же силу и бесстрашие. — А ты правда... чеченец? — робко выдавил Серёжа. Мальчишка пригладил темные вихры и глянул на него исподлобья. — Нет, — веско бросил он. — Правда, что родился в Грозном. У меня отец военный… был. Родители погибли в первую чеченскую. Потом бабушка в Питере… умерла. Ты Разумихин? — Разумовский. Серёжа. Новенький кивнул, принимая знакомство. — Олег Волков. Он протянул ладонь, и мальчики обменялись рукопожатием. С полминуты они вытирали разбитые носы и губы, пока не собрались с духом побрести обратно к корпусам ненавистного детдома. — Они не отстанут, — Серёжа тревожно посмотрел в направлении, куда сбежали старшегодки. — Пусть попробуют. Я приемы знаю, — Олег даже не замедлил шаг и продолжил идти вперед. — Научишь и меня? Олег уверенно кивнул. — Главное быть готовыми. Отобьемся.