Песнь скрипки под звездным небом

      Слабый тонкий дымок. Серый, невзрачный. Пахнет сгоревшим табаком, что вкручен в сигарету. Дым струится в приоткрытое окно на мрачной кухне. За окном уже вечер, поздний вечер, почти ничего не видно. Света в квартире нет, отрубили. Во дворе загораются старые, советской закалки уличные фонари. Почти никого нет, только какая-то одинокая старушка сидит на лавке у подъезда соседнего дома. Район засыпает, потухают огоньки дальних окон. Потухает и сигарета. Дрыщавые, сухие пальцы тушат ее о пепельницу и аккуратно, словно в могилу, укладывают оставшийся бумажный труп. Тяжелый выдох. Такой же тяжелый вдох. летний воздух впивается в легкие, пытается прогнать табачный дым, бегает по бронхам. Такой приятный, такой теплый... Но руки все равно холодные, заледенелые. Худощавый парень поправляет свои длинные черные прядки, заправляя их за ухо. Послушные жирные волосы спокойно этому поддаются. Руки покорно кладутся на подоконник, в ожидании подпирая подбородок. Пустой и такой тоскливый взгляд устремлен то ли в небосвод, что застелила пелена облаков, да так, что и луны не видно; то ли в соседние дома, наблюдая, как медленно люди ложатся спать. Вот кто-то раздевается у открытого окна, не стесняясь, кто-то варганит еду на кухне, кто-то целуется, а кого-то и вовсе в комнате не видно. Обычный, непримечательный спальный район, в котором давно поживают либо люди преклонного возраста, либо молодые студенты, которые решили снять квартиру недорого. Да, бывают и какие-то молодые пары, но их можно сосчитать по пальцам. В общем-то, чахлое место.       На старой маленькой кухоньке совсем темно. Потрескавшаяся плитка, холодная, морозит до кончиков пальцев ног. Газовая плита, на которой одиноко остывает древний железный чайник со свистком. Деревянная белая дверь чуть приоткрыта, а за ней - полнейшая тьма. Ну и когда врубят этот чертов свет? Наверное, уже весь оставшийся вечер и даже ночь его не будет. Паренек снова тяжело вздыхает, нелепо отталкивается руками от подоконника, подходит к стулу и со скрипом на него плюхается, закидывая шею. Он закрывает глаза и снова протяжно выдыхает воздух, будто ему тяжело дышать. Тоскливая атмосфера на тоскливой кухне с тоскливым человеком. Тьма поглощает его, растворяет в этом кухонном небытие. Так и хочется здесь кончить земной путь... А нет, видимо, не выйдет.       Слышны звуки прокрутки замка ключом. Дверь открывается и кто-то ею громко хлопает. Немного постояв и почесав затылок, высокий силуэт решает пощелкать выключатель света. Туда-сюда, туда-сюда, туда-сюда - никакого результата. света нет: - Да будет, епт вашу мать, свет! хоть я и не электрик.       Из конца кухни, если вглядываться в коридор, видна прихожая, в которой этот темный силуэт усердно ищет фонарик на мобильнике. Тусклый свет экрана быстро заменяется ярким, с маленького фонарика, встроенного в телефон: - Вуаля! Ну, а что ж я говорил. Достоевский Федор Михайлович, вы там случаем коньки не откинули? не слышу вас. - Пока живой, - отхаркивая, сказал хриплый, прокуренный голос. - Сколько можно было мусор выкидывать, позволь спросить, Гоголь Николай Васильевич? - Ох ты ж, бля, Федор, ушам своим не поверите: сейчас я вам все поведую, - сказал задорный, певчий, молодой голосок.       Николай быстро, неуклюже, снимал обувь в прихожей. Закинув свои потрепанные кроссовки куда подальше, тот в припрыжку, в каком-то диком радостном приступе, помчался на кухню, светя фонариком. Парень остановился в проходе, прислонившись одной рукой к двери, и посветил на Федора: - Ух, ну ты прямо ходячий мертвец, - шутливо сказал, осветив бледное лицо своего друга, Гоголь. - Угум, ну, так что там у тебя стряслось? - Достоевский выпрямился на стуле и облокотился на стол, смотря на стоявшего в дверном проеме парня. - Ну-с, слушай! - Николай, задорно похлопав по ноге, с широкой улыбкой на лице, присел за столик рядом с Федей, положив телефон фонариком вверх, дабы было хоть какое-то освещение в комнате. - Выхожу, значится, с мешком на улицу. Идти и идти до этого гребанного мусорного контейнера... Ну в общем-то иду, иду, вижу: идет сосед наш, что со второго этажа, дедушка Гриша, как у нас его во дворе называют. Шатается что-то, ну, прибухнуть решил видимо. Он от меня далековато шел, даже и махать ему не стал, и кричать "здравствуйте" в вечернее время не самая лучшая затея, когда у нас тут так рано спать ложатся. Так вот, пока шел, оборачивался на него, и вижу, что садится на лавочку у нашего подъезда. Сидит, сидит. Ну устал дедуля, ну пьяный чуток, надо чуть посидеть, отдохнуть! Так вот, открываю контейнер, мешок сбрасываю, руки обтряхиваю. Стою, решил видами нашего зашуганного двора полюбоваться... Ну, ладно, в самом деле, после того раза, как на меня Гриша наш наорал за бесоебство в три часа ночи, мне с ним не очень пересекаться хотелось. Ждал все, ждал пока уйдет он с лавки треклятой. Ну, вот и ушел! Возвращаюсь уже назад. А кармашки то, оказывается, у дедушки дырявые! Ненароком взгляд бросаю на лавочку, а та-а-а-м! - парень роется в карманах полосатых штанов и чем-то звенит. В руках он поднимает ключик, старый такой, потрепанный. - Глянь что лежит! А! - Ну, и что это за ключ? От чердака с водкой, что ли? - Федор приподнимает бровь и вопросительно смотрит на Колю. - Боже, Федя, ну ты серьезно? - Гоголь тяжело вздыхает, даже с какой-то долью огорчения. - Помнишь, у Гриши то жигуль старый во дворе стоит. Он на нем и на дачу ездит, и на базар иногда. Все вижу, как он торбы оттуда с кучей овощей разных достает. Так вот, уважаемый мой Федор, это ключ от, епт вашу мать, жигуля! - Ну вот и нахуй ты его взял? Чего ты его не догнал, не зашел в квартиру, да не отдал? - Федя... Да Федя... Утром отдам завтра, как мы вернемся, - Коля усмехнулся, оперся на стол руками и положил на них голову, ехидно глянув на соседа за столом. - Откуда вернемся? - Погнали кататься по городу, Федь! Меня ведь отец учил машину водить, давненько уже умею. Да и сейчас иногда, как мы с ним встречаемся, показывает трюки разные. Прав у меня нет, но, бля, я аккуратно буду, нас менты не словят, честное пионеркое! - парень выпрямился и приложил руку к сердцу, будто правда клянется, улыбнулся и закрыл глаза. - Ты с ума сошел, Николай Васильевич? Какого хуя ты творишь, скажи ты мне на милость? - Достоевский несколько раздраженно глянул на Колю, но все же оставался спокоен. - Ой, Федор Михайлович, вижу же, что вам все равно в квартире то сидеть скучно. Свет то может и до утра не включат... Ну, поехали! - Николай взглянул на друга собачьими глазками и ухватил того за руку.       Ох уж этот милостивый взгляд. Как отказать этому пришибленному по голове? Хотя, собственно, почему бы и нет? Свет не включат, а значит и книжки не почитаешь нормально, да и по телику ничего дельного не посмотришь. Погода сегодня чудесная, правда вот, на ворованном жигуле кататься как-то странно. Но отказать такому парню было равно смертному приговору. Федя уже знал, что Коля на самом деле неплохо водит машину. Один раз он показывал небольшой ролик от отца, где тот учит его управляться с техникой. Правда давно это было и, кажется, даже сам Коля забыл, что он уже хвастался своими навыками. Ну и сияют же глаза у этого чертика! Смотрит, да так, что в душу проглядывает. Красивые у него глаза, хитрые конечно, но манящие. Федя все отчаянно думал, отвертеться, успокоить друга, чтобы потом не набираться неприятностей, или же все таки поддаться искушению, съездить по старому доброму городку. Взглянуть на него, на ночной, на такой оголенный, мрачный, скверный, но родной. Парень закрыл глаза и чуть наклонил голову, его прядки плашмя развалились по лицу, перекрывая обзор. В очередной раз был услышан протяжный вздох, но какой-то добрый, спокойный. какой-то, что ли, отцовский? - И куда же ты собираешься ехать, Николай? - Достоевский подул на свисающие прядки волос, дабы немного посмотреть на горящие глаза напротив. - Да знаешь, и сам не знаю! Куда глаза глядят! По дороге, на крайняк, придумаем. У нас еще много времени до утра. Думаю, ты спать не особо хочешь? - Коля с надеждой посмотрел на Федора, продолжая трепетно держать его за руку. - Нет. так и что, вещи что ли собирать? Невесту с дома красть собрался, да? - Федя немного усмехнулся и шутливо глянул на друга. Тот звонко рассмеялся: - Ах, Федька, та еще ты принцесса на горошине! - он отпустил руку и, подхватив телефон со стола, побежал в комнату.       Шаги отдаляются, и в соседней комнате уже слышны какие-то шорохи и копошение в груде вещей. Федя встал и потянулся, разминая шею и запястья, выпрямил спину и тут же ее согнул. "Если бы не сутулился, был бы с меня ростом!" - как-то раз сказал ему Гоголь. Да, наверное, так и было бы. Они почти одинакового роста, только вот Достоевский действительно сильно сутулится, и рост его кажется значительно ниже настоящего. Почесав затылок и зевнув, парень кое-как в темноте по ледяной плитке вышел из мрачной кухни и пошел к двери в основную комнату, где они жили: тут у нас и огромный диван-раскладушка, который после успешного его сбора в двуспальную кровать, превращался в место просмотра фильмов или снов; и, конечно же, телевизор, стол, заваленный учебниками и другой различной литературой, великолепные ажурные бабушкины шторы, закрывающее грязное, в разводах окошко. Был шкаф, да была тумбочка, пару полочек для различных вещей - и всего этого хватало им вдвоем с головой. Все равно, по большей части, они любили сидеть где-то во дворах, пробухивая печень или прокуривая легкие, а может и все вместе. Иногда Федор брал с собой книжку и читал, пока Николай молчаливо глядел в небо и слушал в обоих наушниках музыку, ребячески подрыгивая ногами в такт, или просто болтая ими, чтобы не сидеть смирно. Федя же, обратно, сидел спокойно, быстро прогоняя глазами страницы очередной занимательной книги. Порой на его лице выскакивало негодование, удивление, злость, печаль, но в основном сидел он смирно, непоколебимо. Читал он много, и Коля всегда удивлялся тому, сколько же он успел прочитать за все небольшие его годы жизни. А вот Достоевский всегда удивлялся разбросанному музыкальному вкусу своего друга: тут вам и жесткий металл с орущими мужиками, а после него следом пойдет какая-то мелодично поющая француженка, затем вновь какая-то энергичная и дерзкая музыка, а вслед за ней - легкие звучания гитары. И мог ведь слушать это все именно в таком порядке! Будто у самого такое же настроение непостоянное, как и у его плейлиста. Но чтение и музыка не мешали им просто проводить время в компании друг друга, попивая водку или что менее крепкое, туша сигарету одну за одной. После универа, уставшими, любили они так садиться на лавочку и сидеть до самых закатов, наблюдая, как медленно стекает вниз желтый круг-солнце, как плавятся за ним облака, окрашиваясь в розовато-желтые тона, сменяя день ночью. И романтика какая-то назревала между ними, но они не любили об этом говорить. "Ну мы ж не пидорасы", - все повторял Федя, пока Коля нервно, но звонко смеялся.       Тонкие пальцы, словно хрупкие веточки березы, постукивали по предплечью, пока Достоевский скрестил руки, в ожидании поглядывая на силуэт Гоголя. Тот что-то искал, щелкал пальцами и задумчиво прикладывал один из них к губам. Периодически останавливался, думал, а потом его что-то осеняло и он подбегал к каким-то полкам и шкафчикам, рылся в них и находил нужное. Фонарик лежал на полу, тускло освещая комнату, но иногда Коля хватал его и светил на полки, потому что порой не мог ничего разглядеть. Один глаз видел намного хуже другого, и там даже остался тонкий шрам. Федя не знал, в какую передрягу однажды попал его друг, и постоянно, пытаясь спросить что-то по этой теме, Коля мялся или отвечал простым "Вроде отец говорил, что в детстве собака цапнула". Мутная история, да и глаз мутный, видеть ему тяжеловато, особенно при таком отвратительном освещении.       Белобрысый парень вышел с вещами в коридор, махая косичкой. В руках у него был какой-то потрепанный плед, а может даже одеяло, две бутылки водки, пачка сигарет, уже полупустая; старая зажигалка, у которой уже стирался рисунок и куча другого барахла, вроде бы маленькие рюмочки. Федя его спрашивать не стал, зачем ему водка, если он собирается обратно ехать на машине. Хотя Гоголю, кажется, был по барабану тот факт, что в нетрезвом состоянии водить машину, так еще и старую, во-первых, опасно, а уже во-вторых - запрещено, потому что если словят полицаи, так еще и на непонятном дедовском жигуле, без водительских прав, их точно упекут в ментуру, так и еще из универа вышвырнут. Хотелось уже наконец-то доучиться на последнем курсе, получит диплом и свалит работать куда-нибудь, даже не по специальности.       Дрыщавый паренек лишь поплелся сзади, попутно хватая с вешалки свое черное с мехом пальто, громко выдыхая воздух. Гоголь бережно кинул "ручную кладь" на пол и, выключив фонарик на телефоне, снял с вешалки его любимый тонкий белый плащ, больше похожий на шинель: - Ну, может, помочь тебе донести вещи? А то ты там и машину взламывать будешь, да и водить, как я понимаю, тоже, - спросил Достоевский у застегивающего плащ Гоголя. - Да-да, возьми чего, можешь даже все брать, мне не жалко, - спокойным, размеренным тоном откликнулся Коля, все также усердно застегивая пуговицы. - Мне еще и дверь закрывать.       Федор подобрал вещи с пола, но вскоре понял, что такую груду в таком виде нести вовсе не удобно: бутылки могли спокойно упасть на лестничную клетку и разбиться в дребезги, как и рюмки. А зажигалка могла бы упасть следом и поджечь весь и до того старый облезлый дом. Такого исхода, особенно в такое позднее для жителей дома время, никому не было нужно. Так что пораскинув то, как бы более оптимально сложить конструкцию, Федя придумал завернуть все барахло в одеяло, а одеяло уже свернуть, как какой-нибудь походный платочек на палочке, что так часто мелькает у героев мультфильмов, собирающихся в какое-то забавное путешествие. Да и у них была похожая ситуация: вот они, два измученные жизнью студента, не желающие бороться с отключением света в квартире, убегают кататься на соседском жигуле, который, может, еще и хрен там заведется. Ну и какое ж тут не приключение! Самое настоящее, между прочим.       Два умелых поворота ключа - и дверь в обитель закрыта. Длинноногий Колька задорно спускается с лестницы, порой иногда перепрыгивая через ступеньки. Кажется, будто сейчас рухнет и ударится головой так, что потом блондинистые волосы окажутся перекрашены в цвет херсонского помидора. Но никакие убийственные исходы не устрашали Гоголя, он все также сказал по лестницам. "Вот и будет так прыгать, пока однажды себе что-нибудь не сломает. хотя кто его знает, остановит ли это его.." - задумался Достоевский, глядя на все эти глупые ребячества. Федор же, в отличии от друга, шел спокойно, наступал на каждую ступеньку, да и шел достаточно медленно: Николай шел намного быстрее его и обгонял на целый пройденный этаж. Но Гоголю подгонять друга не хотелось: пусть идет себе, как хочет, догонит же. Потесанные стены, с которых готова была отвалиться добрая часть штукатурки, мелькали перед глазами, как и древние записки всех тех, кто здесь, в молодости, когда-то жил. Вот они, оставили свой след в истории, написали свои имена, фразы, которыми так хотели поделиться с окружающими. Черным цветом, красным, белым - всяким мелькали буквы на облезлых стенах старого дома. Интересно было в первые дни изучать то, что люди здесь когда-то написали. Сейчас же стало наскучило: все прочитано и изучено, а нового нет, ибо в подъезде из молодых людей остались только они. "Быть может когда-то и мы запишем здесь свои имена? и не только в этом подъезде, но и в других, в которых когда-то можем жить в будущем.. мечтать не вредно", - Достоевский подумал об этом с каким-то печальным видом, тоской, что мечты эти могут в какой-то момент полностью умереть в сознании. Но сейчас не время об этом думать.       Вот она - обрушивающаяся летняя вечерняя прохлада. Совсем уже стало темно. Тусклым оранжевым свечением ударил фонарь прямо по глазам. Вокруг уже никого нет, даже той самой бабушки на лавке не видать. Гробовая тишина. Только ветер периодически шатает деревья, вынуждая их издать хоть какой-то шорох, какой-то шелест. Даже и птиц не слышно, а только тяжелое дыхание Коли, стоявшего рядом. Набегался по ступенькам, как малое дитя, теперь будет пыхтеть минут десять, пока дыхание не придет в норму. Но, судя по улыбающемуся лицу, этому ребенку было весело, очень весело. Сквозь эту темру были видны те самые искры предвкушения, радости, детского ожидания. Глаза и вправду блестели, светились. Рот был слегка открыт, судорожно вдыхая свежий воздух двора, а из под губ миловидно выглядывали зубы. Легкий ветерок обдувал их лица, и Федя невольно поглядывал, как белобрысые кудри развиваются, закрывают обзор этим светлым глазкам. Закрывают так, что и не видно становится тех блестящих пуговок. Ну как же обидно! А на небе - ни звезды. Ни единой звездочки. Все закрыли проклятые тучи. Луна лишь слегка пробивала их, пронизывала холодным, белым цветом.       "Луна, на самом деле, греет. ты этого просто не замечаешь, сосулька!" - как-то шутливо сказал однажды Гоголь, когда они сидели на кухне, у окна, пока Федя докуривал последнюю. Гоголь видел в луне что-то прекрасное, и почему-то теплое, хотя Достоевский никогда не мог получить хоть немного чего-то греющего от луны. Она была просто большим белым шаром в небе, который заменял солнце, пока то ложилось спать. Как бы луна не старалась, до конца она никогда не могла осветить землю, никогда не могла согреть. Но Коля постоянно будто купался в ее лучах, мог смотреть на нее, не отрывая взгляда, и задумывался о чем-то, упиваясь ее светом. "Никогда ты не перестаешь меня удивлять", - ответил ему тогда Федор.       Передышка закончилась, и, легонько толкнув Федю в плечо, дабы тот пришел в реальность и ушел со своих воспоминаний, Коля, не сбавляя своей радости, пошел в сторону стоянки, на поиски старого жигуля. Она была наполнена машинами, но жигуль, на удивление, был один: остальные машины были либо более современных моделей, либо стояли побитые долгой жизнью "москвичи" и "чайки". Гоголь подозрительно и с некоторой нервозностью оглядывался на двор, и в частности на окно дедушки Гриши, хоть и отошли они уже достаточно далеко, и никто заметить их уже не смог бы. Старикашка спал крепким алкогольным сном, и это было ясно как Коле, так и Феде, однако вот так вот жигуль у старого деда не каждый день "отдалживаешь". Да и практически весь двор уже спал: на часах было почти двенадцать часов ночи. В такое время горели лишь пару окон, и то, жили там молодые пары и студенты. Остальные уже давным-давно спали крепко, и, кажется, даже громкий звук заведенного жигуля не разбудил бы дворовых стариков и старушек. При том, что стоянка была чуть дальше жилых домов, ближе к небольшому дворовому лесочку, так что, как минимум дедушка Гриша бы не услышал, как его машинка спокойно отправляется в путь по ночному городу. "У него, кажется, проблемы со слухом, поэтому он только наши возгласы сверху слышит, мда", - предположил Гоголь после того, как Гриша отругал их второй раз за слишком громкие разговоры ночью, даже не слышав, что была за дискотека через этаж в их подъезде.       Стоянку освещали два одиноких фонарных столба. Здесь было по-особому пусто и тихо, сзади были дома, а вокруг - тот самый лесок. Хотя даже лесочком назвать это было сложно. Просто небольшая местность с растительностью, где в радиусе пары сотней метров не наблюдалось построек. В тусклом освещении было трудно разглядеть машины, но даже со своим плохим зрением Николай быстро отыскал заветный жигуль. Вот он - настоящий жигуль, внутри потрескавшийся кожаный салон и советский железный руль, поверх которого был надет какой-то очень глупый и постыдный чехол. Стекла были немного грязными, но сквозь них можно было заметить именно такое содержимое машины. На задних местах виднелось какое-то барахло на устилавшей сиденья простыне бордово-рыжего оттенка. Из всего можно было различить только какие-то гаечные ключи, отвертки, болтики, старые журналы, банку с серовато-сиреневой краской и, кажется, какой-то баллон. Благо передние места были чисты, да и путешественников было всего двое: - Ну, прямо люкс-номер, я тебе скажу... Так-с, ну, а теперь стоит попробовать его открыть, - с этими словами Гоголь достал из широких штанин дубликатом бесценного груза тот самый ключ, который он показывал Достоевскому на кухне.       Злорадствующая ухмылка, легкий смешок и изящное открывание ржавой двери машины - вот оно, все состоялось. План сработал, дверь открыта. Коля просунул голову в салон, вдохнув запах советского союза, старины и пота, и с актерским мастерством показал якобы блаженство от данного смешанного аромата, хоть духи создавай. Федя стоял рядом и наблюдал за тем, как неуклюже садится на место водителя блондинчик, крепко-накрепко дрожащими руками удерживая ключ. Глаза уже готовы были испускать световые лучи, так они светились при виде педалей газа и коробки передач. Парень улыбался так, что немного были видны зубы, и с искусством настоящего водителя, тот повернул ключ зажигания. Раз - машина издала какой-то дохлый рев и затихла. Второй - повторилось то же самое. Нетерпеливый Гоголь сдался после третьего раза, горько вздохнув. Он откинул голову на подголовник и разочарованно сжал губы: - Вот тебе и ночь с жигулем, вашу ж мать, - опечалено произнес Коля. - Хрен я его, боюсь, заведу... - Отдай сюда ключ, - Федор протянул руку в сторону руки Николая, так же крепко сжимающего ключ. - Ну, давай, мастер жигулей, заводи малышку, - Гоголь, хихикая, бросил на ладонь Феди ключ и деловито уселся, скрестивши руки и закрыв глаза, придав выражению лица явный вид "ну давай, попробуй, умник".       Федя покрутил в руках маленький старый ключик, разглядывая его. Потрепанный он и много где успел побывать. Бог знает, сколько этой машине уже лет на свете. Не сомневаясь в себе, парень вставил ключ в скважину и, каким-то невероятным способом, как-то по-особому сильно дернув, завел старенькую машину. Та издала громкие, какие-то пыхтящие звуки и громко заревела. Не жигуль, а тигр какой-то. Гоголь резко открыл глаза и, удивленно приподняв брови, посмотрел на Достоевского с большим удивлением. Коля даже говорить ничего не стал: просто открыл рот и активно, немного раздраженно, стал жестикулировать руками, мол "какого хуя ты сейчас творишь, черт!" Федя же в свою очередь просто сделал загадочную ухмылку и, закативши глаза, захлопнул дверь у водительского сидения. Обойдя машину прямо перед бампером, тот со спокойным выражением лица открыл дверь автомобиля и устало плюхнулся на кожаное место, слегка взглянув на недоумевающего Гоголя. Тот же, в свою очередь, что-то воротил с машиной, и кажется уже наворотил. Довольно вздохнув, Коля поглядел на своего друга: - Ну что, сначала, что ли, по проспекту? Или, может, желания появились? - со смешком спросил он. - Да пока не знаю, давай сначала так, - пожал плечами Федя.       В этот момент Гоголь как-то невероятно невинно и мило улыбнулся. В глазах был все тот же блеск, неуклюжие кудри устилали лоб, а краюшки губ выражали ту самую улыбку. Была она теплая, светлая, уже не такая злодейская, когда парень открывал дверь жигуля. Напротив же - что-то было в этой улыбке особенного, что Достоевского так сильно задело, что будто перехватило дыхание. В миг этот юнец забрался в глубь черствых Фединых чувств, взбаламутил воду в тяжелом болоте, залез по самый торф, копошась в нем ногами. Это лицо - чистое, светлое, с живым румянцем, с такой хорошей, доброй улыбкой. Улыбался ли кто-то так Федору? Он уже и сам позабыл. Может, тот и выглядел спокойно, но кажется, что глаза его выражали то ли испуг, то ли удивление. Зрачки подрагивали, рассматривая малейшие детальки его угловатого лица, его тонкий шрамик, его юношеские прыщи. Может, даже на щеках Достоевского появился легкий смущенный румянец, и, из-за такой проскочившей мысли в голове, парень заморгал глазами и чуток прикрыл их, дабы они не выглядели такими широкими. "Боже, надеюсь, я на него долго не пялился? Что на меня нашло?" - с этой мыслью Федор повернулся к лобовому стеклу и простым жестом руки показал вперед, мол "ну-с, вези, капитан".       Нога Коли аккуратно прикоснулась к педали газа. Крупные, длинные, словно у пианиста пальцы нежно обхватили руль, взгляд был внимательно устремлен на дорогу. Машина тронулась: она двигалась достаточно дряхло, дрожала, что вибрировал весь салон жигуля. Не самая комфортная поездка, однако, получается. Но ни одного из них этого не волновало. Пока Гоголь мастерски пытался выехать за пределы стоянки и далее двигаться по улочкам города, Федя удобно устроился на сидении. Он положил свою голову прямо на подголовник и чуть спустился, дабы он был в сидяче-лежачей позе. Ремень, правда, немного этому мешал, но в целом было удобно, если не считать дикую тряску при езде. Такое чувство, что скоро всю жопу отобьет. Гоголь, как умелый водитель стаж езды 15 лет, смог выехать на ключевую дорогу, с которой можно было бы выехать к центру. У проезжей части стояли те же фонарные столбы с тусклым оранжевым светом, освещающие дорогу юным путникам. По двум сторонам дороги раскинуты не очень высокие дома - максимум пятиэтажные - таков был старый район, в котором они снимали квартиру. Высоток там не было, да и по всему городу, особенно в центре, нет больших домов. Все достаточно уютно и просто. Постройки выполнены в бежевых цветах, иногда сероватых или коричневых - тут уже зависело от того, насколько старым было здание и из какого материала его тогда лепили. Федор уткнулся щекой в подголовник, раскинув черные прядки волос, и наблюдал за видом из окна. А для чего же они еще выехали, кроме как для любования архитектурой городка? Черные глаза с каким-то таинственным фиолетовым оттенком провожали взглядом мимо текущие дома, быстротечные. Облупленные стены, окна с решетками, заколоченные подъезды, изрисованные сверху доверху различными граффити; старые телевизионные тарелки, совсем чахлые, грязные, под деревянными рамами окон. Кое-где выступали зашуганные балконы, застекленные и нет, с тонкими решетчатыми перегородками. "На таких балконах, наверное, очень здорово курить", - разглядывая дома, подумал Достоевский. В их квартире, к сожалению, балкон не предусмотрели, на удивление. Хотя порой, когда было лень выходить на улицу, такая "комнатушка" в квартира была как никак кстати. Вот так выйти, покурить, почитать, разглядывая в полной доступности рельефы двора, наблюдая за людьми. Можно было бы даже и кружку кофе там на пару с Колей выпить. Уютные мысли.       На первых этажах домов кое-где располагались магазинчики. Самые обычные магазины в спальных районах, где есть вещи первой необходимости. Вот и пролетел рядом какой-то маленький, с сантехническими штуками, а вот и строительный, а чуть дальше висит вывеска старой доброй "пятерочки", а здесь разместилась такая себе "столовая 1". На улицах тишина, слышен только чертов гул старого жигуля. Даже и голова начинает от такого раскалываться. Да и тишина убивает немного, не весь же путь уссыкиваться от видов дряхлых домишек, которых в округе таких тысячи. В центре должно было быть интересней: там и ГУМ, и различные кофейки со сверкающими огоньками, здания суда, величавые ТЦ, железнодорожная станция.. А в такое время, возможно, еще толпы машин и народу. Все таки центр города.       Николай ехал осторожно, но с достаточной скоростью. Водил, кажется, как опытный водитель, да и в свой двадцатник выглядит старше своего возраста (хоть и тот еще ребенок), поэтому менты может и не придерутся, если путешественники вдруг на них наткнутся. По крайней мере, в аварию они не попадут. Ну может быть только на обратном пути, если Гоголь выбухает большое количество водки. И да, к слову, это одеяло-плед-простынь с алкогольным и табачным содержимым Федя засунул себе под ноги, дабы не класть на задние сидения и не мешать тому беспорядку. А вдруг еще Гриша увидит, что у него там как-то неправильно болтик лежит? - Ну-с, что-то мы с тобою тихо едем. Давай, может, поговорим о чем-то. А то тут даже радио не работает, как я понял, - опечалено начал Коля. - Тебе не страшно водить машину? - резко задал вопрос Достоевский. - Хм, наверное, нет, - пожал плечами Гоголь. - Я всегда увлекался ездой, мой отец учил меня ездить где-то с лет шести, на коленках, а к шестнадцати уже самостоятельно мог проезжать достаточные расстояния: например, чтобы отца бухим с рыбалки забрать. В деревне то и не смотрят особо, кто за рулем: паренек лет шестнадцати или бородатый мужик под сорок. Всем наплевать, поэтому я и свободно мог колесить. - А почему не хочешь получить права? - Не знаю. Наверное, как-то лень. Много работы в универе. Сам видишь, как иногда приходится зубрить всякую чушь. - Ну, а в общем-то, хотел бы сдать права? машину купить? - Боюсь, у меня денег никогда не наберется, - как-то жалко посмеялся Гоголь. - А ты? - Наверное, в нашем городе это как никак пригодится, особенно, если мы не переедем ближе к центру, - Федор сдул упавшую на нос прядку волос. - "Мы"? уж небось, все совместное будущее нам прописал? - на долю секунды Коля взглянул на друга и задорно улыбнулся. Совместное будущее? Прописал? А неужели будет иначе? В груди что-то екнуло, обрушилось, посыпались обломки штукатурки на внутренние органы. Может, после универа он найдет себе девушку и даже обо мне не вспомнит? Переедет с ней куда-то, может даже в другой город, в другой чахлый район, в другую страну.. Да нет же, этого не может быть. Как это: потерять Гоголя? Не чувствовать его сопение бессонными ночами? Не слышать тихий рок в его наушниках, не чувствовать его плечо рядом, пока они сидят на скамейке? Да быть не может, чтобы в какой-то момент все закончилось, даже не начавшись. Неужто ли Коля никогда и не думал о дальнейшей совместной жизни? Черт.       Между Гоголем и Достоевский наступило неловкое молчание. настолько неловкое, что даже сквозь звуки машины и приближающегося центра было слышно какое-то тревожное, больное дыхание Коли. Вроде ведь очухался после пробега по лестнице.. Или его тоже как-то зацепил недавний разговор? Наверное, никто никогда и не узнает. Коля часто хранил молчание, пока в какие-то особо чувственные для него вечера он не выдувал все свои сопли на любимый бархатный платочек - на колени Феди. Все ходит, ходит хмурый дома, точно туча, что накапливает в себе всю влажность. И в какой-то момент парню становится тяжело, и становится это видно еще лучше: лежит, обычно под одеялом, встает редко, иногда пропускает пары под предлогом "да что-то чихаю частенько". Но Федя никогда не видел, как Коля плачет. Ни единой слезинки. Даже когда и сопливил ему в колени, то ни единой слезы он не ронял, все было в спокойных страдальческих тонах, усталых, тусклых.. Его задорный голос резко сменялся чем-то серьезным, тихим. Он говорил поломано, периодически заикался. Будто в нем выскакивала та самая сущность, которую он и скрывал под своей клоунской маской. Но эта сущность впитывала в себя Достоевского, впитывала и сохраняла в души своей его худощавость и твердость коленей, его мягкие, чуть потертые старостью и порой падающим на штаны прахом от сигареты. Они ими и провоняли, так что сохранялся и запах. Наверное поэтому Гоголь так любил сидеть с Федей, пока тот курил: дым ему был родным запахом, запахом спокойствия, что можно не скрываться, жить да не тужить. Как-то у него с ним даже разговор успел завязаться об этом, да и необычный, серьезный, въевшийся в память: - Федя, почему же сигареты так вкусно пахнут? - Николай сказал это тихо, будто выдохнув из груди фразу. - Даже не знаю, что тебе на это ответить, - руки Федора подтянули к сухим губам зажженную сигарету, дабы сделать очередную затяжку. - Можешь не отвечать, это был риторический вопрос. Внезапно лицо Гоголя резко приблизилось к Достоевскому: блестящие, гладкие, мягкие, будто у какой-то русской барышни губы прикоснулись к уголку таких сухих, обезвоженных, потрескавшихся губ, что тянули к себе сигарету. Прикоснулись не для поцелуя (хотя что было тогда на уме у Гоголя?), а прикоснулись, дабы аккуратно, обвивши талию Федора правой рукой, так элегантно уложив пальцы в худощавый изгиб тела, левой рукой, указательным и средним пальцами, прикрывши глаза, да так, что видны были необычайно длинные и женственные ресницы Коли, выхватить сигарету. Долгая, протяжная затяжка: да, Гоголь курил раньше, да и иногда мог курить за компанию с Достоевским, но было это крайне редко - не хотел ведь снова пристраститься. Струйка дыма аккуратно обдувает островатые черты лица Феди. Глаза, невероятно глубокие, какого-то голубого оттенка, но с отдачей янтаря, смотрят ему из-под ресниц, каким-то страстным взглядом, но с явным выявлением нетрезвости. Да и правда: ведь табачный дым из-за рта Николая смешался с каким-то то ли вискарем, то ли коньяком. Ну да, что ж не выпьешь после какой-то очередной студенческой тусовки, которую Достоевский так любил пропускать. Но даже запах алкоголя не помешал Феде воспринять этот момент как-то особенно трепетно. Сердце его забилось часто, в мыслях даже проскочило "Ох боже, я и забыл, что у меня есть что-то в груди", глаза смотрели прямиком в глаза Коли. А тот, немного похлопав глазами и зевнув, отдал сигарету Достоевскому, придвинув ее к его тонким губам, и ушел, оставив за собой на кухне эту застывшую, необъяснимую обычным языком атмосферу.       Да, Федор отлично запомнил эту сцену, а Николай, судя по всему, из-за алкоголя вовсе и позабыл об этом. Может, тому и лучше, Федя никогда эту тему поднимать не хотел, даже если Коля иногда прямиком спрашивал, какие дурости он творил по синеве. Но воспоминания воспоминаниями, а город нужно осматривать. Ох уж этот старый, потрескавшийся городишко! В каждой стене, в каждом отломанном куске асфальта, в каждой обтесанной трубе, с которой капала вода, в каждой антенне, что величаво сидела на крыше, словно птица - всюду чудилась история, историческое достояние, чувство культуры, чувство прошедшего времени. Однажды по этим землям ходили великие исторические деятели, деятели культуры, искусства, классики поэзии, музыки... А теперь здесь ходим мы. Быть может, и мы вложим вклад в историю этого тухлого, чахлого города. Может, когда-то и на нашем доме будет выгравирована табличка: "Некогда здесь жил Достоевский Федор Михайлович" и "Некогда здесь жил Гоголь Николай Васильевич". Хотя.. Кто же мы такие? Дурные студенты, связавшие жизнь с вредными привычками, да еще и однажды своровавшие какой-то там дворовой жигуль старичка-соседа. Нет в нас ничего такого, и не будет: уродились мы простыми дикарями жизни.       В напряженном молчании, в углублении своего сознания Гоголь и Достоевский вскоре преодолели путь до центра. Вот он - величавый, яркий, живой центр. Вот она - прелестно выложенная дорога для пешеходов по обе стороны улиц, устеленная мозаикой камней. Вот они - поющие уличные музыканты, на скрипках или на гитарах, шумные девичьи компании, обаятельные группы парней, влюбленные без ума целующиеся парочки, старушки с газетами на лавочках, не желавшие спать (может, бессонница?). Город дышал, город пыхтел, город ЖИЛ. Над ним воздвигались многочисленные нити проводов, статуи на крышах домов, будто в скором времени упадут на землю; распахнутые окна, дабы не задохнуться в квартире. И конечно, самое главное - все это сверкало белыми, желтыми, оранжевыми огоньками. Все горело. Даже получалось так, что было светло, будто было только только начало вечера, хотя на самом деле уже была ночь. Но центр не уходил спать, молодежь гуляла, некоторые пожилые, как те старушки, потакали этому виртуозному активному движению. Грация была во всех этих человеческих фигурах, искусство сверкало в городской архитектуре, прямо таки бросалось в глаза: - Ух, ну ты ж елки палки! Какая движуха-то, все же! - достаточно удивленным, но кажется все еще обеспокоенным тоном воскликнул Гоголь. - Чего мы не тусуемся то, Федор, верный спутник мой? - Ну, Коленька, мое отношение ко всей движухе ты прекрасно знаешь... - несколько раздраженным тоном начал Достоевский. - Вот и сидим в своем спокойном районе, чахнем там. - Давай остановимся хоть пойдем музыкантов послушаем! Ты смотри, какой изумительный парень со скрипкой! - кивком головы Николай указал на действительно прелестного молодого человека.       Свет фонарей освещал его - до чего же! - длинные, несколько странно, отрублено постриженные волосы, половина которых была белейшей, как снег, а другая - примесью серого и лавандового оттенков. Одет он был в какое-то очень деловое пальто, светлого тона, под ним - тонкая водолазка, закрывавшая шею от прохладного вечернего ветра, и брюки, такого же светлого оттенка, что и пальто. Играл он искусно, играл, закрывши глаза, и губы его как-то чувственно подрагивали, словно звук его скрипки задевал его струны души аж до самой дрожи. Периодически он напрягал брови, хмурился, если в скрипке шло напряжение. Когда шла спокойная партия - лицо его было гладко, прямо, брови спокойно лежали домиком. Рядом, под самыми ногами, на которых были строгие остроносые туфли, лежал маленький чехол, в который было брошено достаточно большое количество денег: то купюры, доходящие до пятисот рублей, то совсем копейки, одинокие рублики. Да, такой скрипач не мог не пользоваться популярностью. Но что же такой талант пропадает на оживленных улочках города?       Парень кончил песню и, открыв глаза, завидел путешественников, которые успели припарковать машину в наиболее правильном месте, дабы ничего с нею не случилось, и которые полностью прослушали какую-то трагическую, переходящую в панические скитания мелодию. На лице музыканта выскочила милая, робкая улыбка, глаза его дрожали при виде двух парней, которые хлопали ему в ладошки, а один так и сиял в улыбке: - Спасибо вам, спасибо! Знаете, главное в творчестве - это аплодисменты. Деньги уже даже не так важны, - голос паренька был тих и миловиден, робок и не громогласен, будто у него он еще не успел поломаться. - Где же вы так прекрасно научились играть, эм.. Извиняюсь, можно узнать ваше имя? - Коля немного смутившись от своего же вопроса почесал затылок. - Именем своим не разбрасываюсь, но играю под псевдонимом "Сигма", - музыкант прижал одной рукой скрипку к себе, а второй, где находился смычок, выпрямил ее, и низко поклонился. - Ах, Сигма! Чудесно! Ну-с, и где же ты научился так играть, греческая буква алфавита? - Гоголь важно уткнулся руками в бока и вопросительно взглянул на паренька. - Да, знаете, обычное музыкальное училище. С самого детства играю, бабушка отдала, - Сигма раскраснелся и выпрямился, он широко улыбался и, видно, немного нервничал. - Изумительно играешь, Сигма. Знаешь, я ранее играл на виолончели, - резко вошел в разговор Достоевский. - Ох, боже! Виолончель! Какой прекрасный инструмент! А сейчас играете на нем? - да, паренек однозначно загорелся. - Да нет, возможности нет, хотя как играть вроде помню, - Федор пожал плечами. - Нельзя бросать музыкальные инструменты, особенно если душа к ним тянет. Не скрывайтесь от своих чувств и желаний, - Сигма одарил его взглядом, полным заботы, надежды. Видимо увидел, как зачаровано он слушал звучание скрипки от умелого музыканта, как нотки проходили к его мерзлому сердцу, к его потерянной душе.       Но что-то точно проникло в его сердце, его гармоничные слова, тихие, пушистые. Они заполонили его голову и что-то вспыхнуло. Да... точно вспыхнуло что-то, но пока не ясно, как это проявится. Глядя в глаза этого удивительного молодого музыканта, Федор почему-то действительно вынес для себя эти слова. Что-то заставило его задуматься, и, наверное, заставило душу на миг блеснуть надеждою. Сверкнуть и зажечь мелочное пламя.       Достоевский начал рыться в карманах, пытаясь найти там хоть единую мелочь. У Гоголя точно ничего не было, это Федя знал наверняка. Ну, а у самого завалялось пару копеек, в общей сумме на пятьдесят рублей. Подойдя поближе к скрипачу, тот аккуратно бросил в чехол звонкие монетки. Гоголь позади подал руку новому знакомому, дабы пожать ее в знак уважения. Так и простились. Сигма наблюдал за уходящими силуэтами, провожал их наитеплейшим взглядом, улыбавшись. А Коля и Федя шли, беседуя о том, как великолепно смог сыграть простой скрипач. До чего удивительны люди! В это время Сигма, из взора которого скрылись два паренька, начал новую песню, будто бы для уходящих новых знакомых. Эта песня начиналась спокойно, но струны волновались. тихая мелодия сливалась с гулами машин, с разговорами людей, с музыкой из клубов и ресторанов. И ничто не мешало проходить этому изумительному звучанию. Паренек играл сквозь оживленный шум улиц, да как играл! Ладонь его нежно обхватила гриф скрипки, а аккуратные пальчики мягко терли струны смычком. Жалобные, молящие звуки издавала трагическая скрипка, такая маленькая, такая хрупкая... но сколько огня было в этой скрипке! Сколько чувств мог выдать этот крохотный древесный инструмент. Пока игрались тихие, чуть напряженные прелюдия, скрипка ожидала своего открытия, отворения тех дверей, что запирали чувства. Вот она, замолкла на мгновение, повисла тишина мелодии... И вдруг скрипка издала самый жалостный стон, пропитанный любовью, нежность, романтикой.. Той, что таилась в ней, томилась, ожидая своего часа. Мелодия быстро меняла темп, сменялась какими-то чувственными скитаниями, неопределением. Но любовь горела, светилась, словно весь этот центр старого города. Смычок быстро ходил по струнам, как по мягкому ковру - скрипачу все было не почем. На лице его напряглись брови, будто он был зол, но рот его растянулся в улыбке, нос как-то по-крысиному сморщился. А музыкант был доволен, он был счастлив, расчувствован встречей с этими двумя дикарями! И пошла пляска нот, пошла любовная тирада, конец которой Гоголь и Достоевский уже не смогли услышать. Казалось, будто это была бесконечная мелодия, нескончаемая. Кончилась бы она только тогда, когда порвались бы струны, лопнула скрипка или умер бы музыкант. И только так... Но в памяти это звучание оставалось бы навсегда.       Жигуль уже стоял в нескольких метрах от двух парней. Кажется, вот оно, спасение. Сейчас сядем и поедем колесить дальше... Но Колю что-то резко отдернуло. Он остановился, глаза его широко открылись, будто бы он что-то вспомнил, зрачки сузились. Федя, взглянув на него несколько подозрительным, сощуренным взглядом, заволновался. "Ну и что же на этого дуралея сейчас нашло?" - подумал Достоевский и аккуратно дернул его за рукав плаща, как-то особенно искренне и волнительно взглянув в его глаза. "И как же щемит сердце, почему-то так тревожно, будто бы кто-то тысячи игл воткнул в сию же минуту", - от таких мыслей паренек немного съежился и несколько раз дернул за рукав Гоголя, будто бы маленькая дочь отдергивает своего задумавшегося отца. Коля вздрогнул и, помотав головой немного, да так, что косичка прелестно разлетелась, рассекая воздушное пространство, растеряно взглянул на Достоевского и виновато улыбнулся. На его и без того румяных щечках появился более алый оттенок, рука коснулась хрупкого плеча друга: - Уж прости, задумался я что-то... Как на счет того, чтобы немного прогуляться по городу? - Только давай туда, где будет немного потише. Голова что-то побаливает. - Вечно ты какой-то нелюдимый, мой спутник! - Гоголь залился ребяческим смехом и без спросу, резко и по-чудному дико схватил Достоевского за запястье.       Тонкие пальцы, длинные, свободные, гладкие. Такие теплые, такие уютные. Пусть они продолжают держать худощавую руку, пускай согревают ее, пусть тепло это пронизывает черноволосого паренька с ног до самых кончиков длинных прядей. Пусть этот ночной миг длится вечно, пускай ноги несут их куда-то в глубь города, на какой-то закрытый стадион. И пускай над головой очнется перед Федором ночной небосвод... Они бегут, на легке, совсем не быстро. Лучи ночных фонарей мерцают перед глазами. И, кажется, вспоминается тот самый миг, когда эти двое придурков бегали по двору пьяные, гнались друг за другом, как малая детвора. Гоголь тот вечер отчетливо запомнил: он впервые услышал смех Феди. Грубый, с отчетливым басом, но все же детский, озорной. Он смеялся, как смеются все обычные люди. Но тот смех оставался в памяти белокурого, застрял там, не отпускал его. Периодически поглядывая на плетущегося сзади Достоевского, Коля невольно вспоминал тот самый вечер. Та же погода, то же время, но отличие было: сейчас они в трезвом уме, в центре города и... Смеха не слышно. Слышен только в голове, отчетливо, звонко. Но улыбки на лице Феди не появилось. Что-то внутри Гоголя сжалось, глядя на его простое лицо, на пустой взгляд. "Ну как же тебя развеселить, моя неустанная красота?" - со всей тоской задумался белобрысый паренек. Косичка его развивалась при беге, плащ был словно флагом на ветру, но на лице его возникла какая-то печальная улыбка, но добрая. Хорошая улыбка, полная добра, понимания, даже какого-то прощения. Кажется, что-то скатилось по щеке. Что же это, господи! Неужели это... Слеза? "Пф, наверное, что-то в глаз попало.. Черт, Федя ни за что не должен увидеть", - свободной рукой тот вытер соленую каплю. Больше с глаз не лились слезы: когда нужно было, Гоголь всегда мог отключить свои чувства. Не хотелось бы, чтобы Достоевский за него переживал. "Все же ведь так хорошо, так прекрасно! наверное..." - появились в мыслях блондина слова. Но они все бежали, бежали куда-то, куда вел обоих Николай.       Вот он - глухой центр города, в гущу которого они забежали. Здесь тихие дворы, здесь заброшенные старые дома, которые не могли снести. Здесь поросшие плющом стены, здесь старый заброшенный стадион со скрипучей калиткой. Здесь нет ни единой души, только они - два блуждающих в ночном городе студента. Две одинокие души. Что-то связывало их, какая-то невидимая красная ниточка, завязанная на мизинцах. Она не рвется, но тянется, и как бы далеки они не были, нитка никогда не отцеплялась с их пальцев. Гоголь добежал до входа на огороженный стадион и, чуть вдохнувши воздуха, которого так не хватало в легких, открыл ржавую дверь. Да, стадион общественный, так что калитка здесь почти не запиралась. Только, может быть, зимою. Таких дворовых стадионов было разбросанно многочисленное множество среди пятиэтажных домов в этом городе, и большинство из них были вот так вот свободно открыты для посещения.       Прозвучал протяжный скрип, Коля вбежал через железную дверь и отпустил руку Феди. Ноги его громко топали подошвами кроссовок по старому резиновому покрытию. Эти быстрые шаги разлетались по тихому захолустью центра. Конечно, с основных активных улиц тоже была слышна и музыка, и гудки машин, но уже так отдаленно, что нужно было вслушиваться. И как они успели так далеко отбежать? Или, может быть, это закрывают вход для звуков дома, окружающие стадион?       Слышался какой-то легкий хохот от Гоголя, который то и дело прыгал по стадиону, как неуравновешенный. "Боже, какой безумец", - подумал Достоевский и перешагнул на резиновое покрытия стадиона, медленным шагом направляясь к этому белому сгустку энергии. Направлялся будто к лучику света, к солнцу. Его взгляд был прикован к нему, к его грациозным, изящным, но таким нелепым и глупым прыжкам. Он размахивал руками, чувствуя ими движения воздуха, наклонял голову выше и глядел в темное-темное небо - такого иссиня-черного цвета. И ни одной звезды. Все накрыли какие-то городские тучи, сквозь которые маленькие светлячки не хотели пробиваться, дабы быть увиденными глазами этих двоих.       Коля выглядел счастливым. Да, именно счастливым. Но что-то подсказывало, что внутри него кипела некая тоска или грусть. То, что он не мог выразить. То, о чем он почему-то не мог поговорить. То, что могло ввести его в состояния того самого смущения, когда голосовые связки буквально слиплись и рот не извлекает звуки. Федя чувствовал это, каждой своей хипленькой жилкой тела, но чувствовал. Сам, кажется, знал, что хочет ему сказать что-то важное. И это было бы тем самым, что могло поставить их на счастливый путь или напрочь заставить разойтись. Это та правда, которая должна пройти отбор, остаться в голове и запомниться навсегда. Знать, что эта правда действительно является правдой. Что ее можно сказать. Достоевский продолжал идти, держа руки в карманах своего пальто, все так же с увлечением глядя на Гоголя. Тот же глупо танцевал, скача по этому старому дряхлому покрытию, которое с легкостью могло отлететь. Его переполняла какая-то эйфория. Такая, что чувства будто выветривались через поры, витали в воздухе, обволакивая высокий белобрысый силуэт с длинной косичкой.       Федя встал около Коли и как-то кратко ухмыльнулся. А Коля, завидев своего черноволосого дружка, остановился и поглядел на него самыми сверкающими глазами, что он когда либо видел. Смех еще немного вырывался из уст, но он резко прекратился, ведь Гоголь решил задать вопрос. Вопрос, который заставил Достоевского и даже самому задававшему понять, является ли та правда что ни на есть правдою: - Ты умеешь танцевать медленный танец?       Медленный танец? Они что, школьные выпускники, которые решили пьяными станцевать медляк в актовом зале? Но.. они могли станцевать. Почувствовать, как руки лежат на плече и талии, услышать дыхание друг друга, почувствовать сердцебиение. Будто бы слиться воедино на этом заброшенном стадионе под ночным небом: - Не знаю. - Значит научишься.       Гоголь выставил обе руки, так и говоря всем своим видом "Ну-с, а теперь положи свои ладони на мои". Достоевский как-то пофигистически достал свои ручонки из карманов и вложил их в протянутые ладони. Большие пальцы ухватили его за руки, как-то нежно поглаживая тонкую кожу, проводя по венам аккуратными круговыми движениями. Что за чувство и почему так приятно? В груди что-то нежно защипало, застрекотало, будто вылетали газики из газированной воды и наполняли легкие, щекоча грудную клетку. Большие, величавые руки медленно уложили ладони Федора на плечи Гоголя, плавно отпустив их, а сами же, раздвинув пальто, ухватили черноволосого за талию. Пальцы проходили по изгибу тела, как-то приятно поглаживая бедра. Николай чуть прикрыл глаза и сладко улыбнулся, чуть склонившись над своим партнером, чтобы точно попадать своим взглядом прямо в его глаза, темные, таинственные, с блестящим фиолетовым отливом: - Просто.. держи меня крепче и медленно ходи по кругу, как я, - сказал блондин тихим, приятным голосом, закрыв глаза полностью.       Он держал его аккуратно, будто бы боялся сломать, разбить. Пальцы медленно гладили талию. Огромные ступни, размера так сорок пятого-шестого, грациозно ходили по покрытию стадиона, плавно, спокойно. Ноги Достоевского поспевали за этими кроссовками, уже потрепанными, грязными. Взгляд устремился прямо на них. Было как-то... Неловко смотреть в глаза Гоголю, они еще и закрыты были. А вдруг они внезапно распахнутся и увидят это смущенное лицо? Сердце билось быстро-быстро, внутри что-то кипело, назревало. Тянуло, чтобы обнять того со всей силы. "Боже, что же я творю? Что же МЫ творим?" - крутились в голове навязчивые мысли. Они заполняли голову, одурманивали ее, чувства смешались с ними в темную кучу, из которой невозможно было выбраться. Что-то новое чахнуло внутри, что-то такое, из-за чего в животе происходило волнение. Будто бабочки царапали своими крылышками желудок. "Боже, да мне даже нельзя об этом думать. нет, это не правда..." - Федор не мог опомниться, все одурманило его голову, он уже не мог мыслить нормально. Да, это точно было то чувство. То, что он чувствовал, когда они сидели на лавке, плечом к плечу, нога к ноге. То, что он чувствовал, когда они вместе лежали и смотрели какие-то старые советские фильмы. То, что он чувствовал, когда в тот самый вечер он мимолетно коснулся его губ. Это чувство оставалось, оно набирало мощь, собирало огонь внутри души. Кажется, время замедлилось. Они кружились так безмолвно, так долго. "Неужели я..." - но мысли оборвались.       Руки на талии отпустили его, и уже с новою силою, подтокнув к себе, взяли худощавое тело, заключив его в объятия. Крепкие объятья. Такие крепкие, что сквозь одежду они могли слышать сердца друг друга, как они быстро бьются. Кончики пальцев уткнулись в выпирающие лопатки, а подбородок уперся в место между шеей, переходящей в плечи. Уперся и поелозил, будто ластиться какой-то дворовой кот. Пальцы, кажется, дрожали, как и сам Гоголь. Достоевский, немного в подвешенном состоянии, чуть крепче ухватил белокурого за плечи. ухватил и уперся щекой в его волосы. Пушистые, светлые волосы, которые медленно гладил ветерок. Глаза устремились на небо. Черное, словно сама тьма, небо. Не было звезд, были лишь одни тучи, одна серая дымка. Шум вокруг заглушился, осталось только тревожное, волнующееся дыхание Коли и шорох пальто, под которым пальцы гладили лопатки и позвоночник. - Куда бы ты хотел отправиться, Федя? - робко спросил он. Да, голос его был как в те самые минуты, когда он был собою. Когда сущность его вылазила наружу. Значит, это все правда? - Я хочу посмотреть на звезды. - Значит, я знаю, куда мы можем отправиться.       Гоголь нехотя отпустил Достоевского, взглянув на него снова. Долго он облизывал его глазами, и только уже потом, осознав, что им бы уже нужно езжать, усмехнулся и, повернувшись к калитке стадиона, направился в сторону, с которой они пришли. Федя плелся за ним, все еще переваривая все чувства, ощущения, переваривая то, что он смог понять за эти считанные минуты. То, что долго мучило его, наконец полностью взбаламутило болото в его черепной коробке. он прекрасно осознал, что сегодняшняя ночь будет одной из самых запоминающихся ночей в их жизни. И одной из ключевых точек отправки.       Весь путь они молчали и даже не смотрели друг на друга. Сердце Гоголя, кажется, готово было выпрыгнуть из груди. Он никак не мог успокоится и краем глаза было заметно, как нежная улыбка, прикрывающая его глаза, не сходила с лица. Он был счастлив. Счастлив был почувствовать сердце Феди, его тело, его выпирающие кости. Потрогать, почувствовать, запомнить ощущения его одежды на кончиках пальцев. Эту гладкую, мягкую ткань.       А вот и старый добрый жигуль. Дверь отворена. Оба ввалились в салон, также не взглянув друг на друга. Щекой Достоевский уперся в дверь машины, заключив взгляд на небо, на мерцающий город, который вскоре должен был заснуть. Скорее бы уже тронулся этот автомобиль... А ладони Гоголя ухватились за руль, готовые вновь руководить этой машиной. На удивление, завелась она со второго раза. Вот чудо! И кроссовок уже уперся в педаль газа, дабы начать свой путь. Федя не знал, куда его отвезет Коля, чтобы они смогли полюбоваться звездами. В городе это было невозможно: это, как минимум, город, а тут еще и куча машин ездит постоянно, ничегошеньки не увидишь, даже той самой полярной звезды. Наверное, куда-то за город. И интересно же, откуда Николай мог знать, как выехать отсюда и попасть куда-то на природу... Видимо, катался раньше с отцом, а может и с какими-то своими пацанами.       Жигуль тронулся - и снова началась тряска, в окне быстро сменялись картинки ночного города. вся суматоха, казалось, подходила к концу. Многие люди расходились по домам, кто-то просто усаживался на скамью со своими друзьями, кто-то закрывал кафе, рестораны, магазины. Город замирал, потухал. Подошло время ко сну. Все должно уже успокоиться. В окнах жилых домов свет в комнате тех, кто пришел только-только домой, загорался, а тех, кто оставался дома, в своей атмосфере, закрывал шторы и выключал свет, ложась спать, видя яркие сны. На открытых балкончиках сидели люди. В основном какие-то курящие парочки с бокалами вина. "Интересно, если мы с Колей переедем, будет ли у нас квартира с балконом? Будем ли так же сидеть? Ох, черт..." - Достоевский жалобно прижал ладонь к лицу и запустил пальцы в волосы, крепко сжимая их. Как невыносимо было понимать, что возникали именно такие мысли. Да и что это, черт возьми, было на стадионе? Почему сейчас, почему это нахлынуло сейчас? "Господи, помоги, это все помутнение", - взмолился Федя. Нельзя допустить это, нельзя чтобы чувства заполонили его разум и совершили непоправимое: - Все в порядке? - Гоголь украдкою взглянул на Достоевского, спросивши с волнением в голосе. - Да. просто голова болит. Мы скоро приедем? - соврал Федя, тяжело вздохнув и положив подбородок на отпустившую волосы руку. - Скоро, - кратко ответил Коля и уставился на дорогу.       "Зачем я вру? почему не могу сказать на чистоту?". Чувства душат, раздирают грудь. Хоть бы потерпеть, хоть бы дождаться того момента, как мы приедем. Попробовать сказать, чтобы решить это раз и навсегда. А за окном уже были видны очертания конца города. Здесь, на окраине, домов было намного меньше, и были они уже намного крупнее, чем в центре. Да, здесь были новостройки, но людей водилось здесь не так много. Все, скорее всего, стремились проводить время в центре, в этом нескончаемом круговороте цунами жизни, огней, смеха и развлечений. Да и выглядели эти дома... Как-то обычно. Никаких прелестных старых оконных рам, кучи цветов на подоконнике, свисающих вниз, железные решетки, открытые балконы. Совсем здесь было по-другому, не так уютно. Но такие районы были небольшими, ибо строить, а тем более продавать такие квартиры начали относительно недавно. Но цены там конечно... Ладно, тут уже и говорить не о чем. Правда в этих районах было как-то зеленее. Больше деревьев, травы, мини-парков... некая забота о природе, не полная вырубка всего живого. Хотя и их двор был неплохим. Например, там росли парочку старых дубов, лет им было под семьдесят так точно. Еще дедушка Ленин под ними сидел и книжки читал. А вот Гоголь с Достоевским как-то раз под одним из таких деревьев устроили пикник. Принесли водочку да и закуски всякие, чтобы было, чем закусить. Плед под ними был мягким, вроде бы от бабушки Коли. Был он в каких-то узорах, которые были похожи на те, что были на советских красных коврах. Даже блондинчик это приметил, как-то раз сказав, что "А вот у меня похожий ковер висел в деревеньке у отца на стене". И вечер тот был, казалось, таким же, как и все остальные: вот они, двое, сидят, пьют и беседуют о насущном. Обычно об учебе, преподавателях, родителях, каких-то детских воспоминаний. Но диалог в тот день увязался весьма интересный, занимательный. И как забавно, что вспоминается он именно сейчас, в такой трепетный момент. Будто мозг сам посылает сигналы, что и думать не нужно об этом, чего разжевывать эту ситуацию, если все было очевидно так давно?       Вот и сидят они, на этом ковре-пледе. Ветер как-то приятно обдувает щеки и прядки волос, пахнет песочницей и, кажется, каким-то печеньем. Элегантно держит в своей руке рюмку Гоголь, лежит себе, как модель, что позирует художнику, и взгляд свой уставил в небо, что переходило в закат. Выпил одну стопку, поставил рюмку и чего-то снова заладил разговор: - Федор, а можно вас спросить несколько откровенно? - начал Гоголь, поставив маленький стаканчик на плед около бутылки, в которой уже осталась половина напитка. - Ну-с, спрашивай, Николай, - пожал плечами Федя, выпив свою рюмку и поставив ее по соседству. - Вот ты представь, что я не парень, а девушка. И выгляжу несколько более женственно... - он приложил палец к губе, будто призадумавшись. - Например, ходил бы в платье или в каких-то более девчачьих вещах. - Знаешь, ты и так со своею косичкою на девчонку смахиваешь. - усмехнулся Федя, указав пальцем на длинную косу, свисающую на плече, - Ну, представил. И что? - Как думаешь, влюбился бы в меня? - он хитро взглянул на него и широко улыбнулся, даже как-то злодейски, будто что-то утаивая. - Не знаю. Может, я и вообще любить не могу, - как-то горько ответил Достоевский, взял бутылку, открутил крышку и решил налить пустые две рюмки, сразу же опустошив свою. - В-о-о-о-т как, - задумчиво ответил белобрысый парень, - а я, думаю, если бы ты был девушкой, глаз бы с тебя не спускал. - Как интересно, - Федя долил водку себе в опустевшую рюмку, а вторую протянул смеющемуся другу. - Я такой красивый? - Есть в вас что-то, Федор Михайлович, определенно, - Коля быстро выпил содержимое протянутой рюмки, - а вот что меня в вас так манит, уж и понять не могу. - Ну, мы же не пидорасы... - в очередной раз прозвучала самая популярная в таких разговорах фраза Достоевского. - Ты никогда не перестаешь меня удивлять. - Взаимно, - Гоголь подмигнул и поставил рюмку на плед, дабы сказать "давай, наливай еще одну, целый вечер впереди".       Через окно уже было заметно, что они выехали из города. Вокруг стояли величавые, черные леса с громоздкими елями и соснами. Они быстро сменялись на большой скорости жигуля, сливаясь в какую-то черную кашу. Глаз не успел разглядывать детали, все смешалось в сплошную черную полосу, которая быстро-быстро проезжала перед глазами. Вид, в самом деле, был не очень интересным. Поэтому, по воле случая, Достоевский решил взглянуть на своего умелого водителя. Руки крепко держали руль, плавно поворачивая его, и легко давили на педаль газа, правая рука периодически дергала коробку передач. Но... В глазах Гоголя было что-то неясное, несколько тревожное. Он смотрел прямо на дорогу, но брови его как-то нахмурились, что ли, зрачки тревожно подрагивали, губы тоже дрожали. Он что-то хочет сказать? Что-то спросить? Почему не может сказать? "Боже, скажи лучше ты все сам, прошу, не вынуждай меня", - молился Федя. Он знал, что их ждет разговор. Серьезный разговор. Потому что Федор больше не мог молчать: в его грудной клетке происходил настоящий лесной пожар. Его рвало и метало, палило все альвеолы легких, опаливало пожаром остальные органы, в особенности сердце. Было невозможно, нестерпимо, невыносимо. Гоголь действительно хотел поговорить, но начинать такие разговоры в машине было настоящим кошмаром, и он это знал наверняка. Скорее бы доехать до места, скорее бы посмотреть на звездное небо и все решить. Спросить у него, как поступить, что делать, чтобы не было так... Больно или же хорошо? Достоевский и сам не мог понять. Это было что-то новое, очень сильное и, самое главное, неправильное. Нельзя чувствовать что-то подобное, когда буквально полчаса назад тебя на стадионе гладил твой лучший друг, уткнувшись в шею. Что же и сам Гоголь творит, понимает ли он, какой поступок совершает по отношению к себе и к Феде? Или это все его ребяческие выходки? Он странно вел себя, непонятно. Или он просто тоже не мог сразу сказать? Еще давно, задолго до сегодняшней ночи. Что чувствует Коля? И почему в нем просыпается эта личность, что хочет заключить в свои объятья Федора?       Внезапно пейзаж перед глазами сменился: распростертое поле. поле с невысокою травой, видимо, уже скошенной. И небо... Да, вот оно. Вот это действительно ночное небо. То темное полотно, устеленное мелкими каплями, мерцающими точками, мигающими, блестящими. Это черное пространство было устелено звездами. Да, это то, чего ждал Достоевский. Взгляд его заворожила эта природная картина. Даже светил маленький полумесяц, еще совсем крохотный, но такой сильный. Он всем своим видом говорил: "Я еще обязательно выросту в полную луну, вот увидите!". Пейзаж был прекрасен, чист, просторен. Повсюду была полнейшая свобода, даже и машин практически не было на дороге. Все так тихо, пусто... Только где-то вдалеке виднелись очертания длинных елей, что стояли в лесу. Жигуль повернул направо, завернувши на какую-то лесную тропинку, с которой можно было доехать прямиком к выходу на поле. Эта дорожка была очень кривой, полная кочек, и на старом жигуле мало того что просто трясло из-за старости автомобиля, так еще и от колдобин на дороге.       Но вскоре тряска закончилась, и через окно был виден этот безграничный простор, поле, у которого будто не было ни конца, ни края. Оно было большим, необъятным, но темным - ночью не виден был этот сухой белый цвет, напоминающий песок. Жигуль остановился и заглох. Гоголь потянулся на своем месте водителя, да так, что руки аж уперлись в крышу машины. "Похож на какого-то уличного кота, и правда" - с легким смешком подумал Федя, глядя на белобрысого паренька. А тот же, после разминки, сразу же отворил дверь и выбежал из жигуля, громко ею хлопнув. И не боится же ничего тут сломать, ей богу... Достоевский лениво открыл дверь со своей стороны и, буквально от бессилия от чувств, вывалился из салона. Он медленно поплелся на поле, стараясь как-то догнать этого неугомонного ребенка. А в то же время Коля уже стоял на поле, кажется, чуть ли не на его середине, но на самом деле просто достаточно далеко, чтобы превратиться в силуэт. Он стоял ровно, смирно, голова была поднята к огромному ночному небу, а руки широко распростерты. Он будто бы хотел обнять все находящееся здесь: и этот сверкающий небосвод, и это величественное поле, далекий-далекий лес, и... Возможно даже Достоевского. Федя стоял еще в самом начале поля, прислонив свою ладонь к сердцу. "Замолчи же, неугомонное", - ругался на него черноволосый, сильно впиваясь в грудь пальцами, будто бы хотел его оттуда вынуть и выкинуть. Взгляд, какой-то пустой, потерянный, устремился на далекий темный силуэт с развивающимся плащом и косою. Как же он красив: его тонкий стан, правда, далеко не такой худощавый, как у Федора. Длинные ноги и руки, изящные пальцы, великолепная шея, из которой отчетливо был виден кадык. Он был прекрасен. Да, он всегда таким был. Всегда приковывал свой взгляд к этому милому, невинному лицу с нежной улыбкой и взглядом. Всегда же, черт тебя дери! Постоянно он дурил его сознание, заставлял смотреть в его глаза, слушать его сладкий, веселый голос. Боже, неужели он специально все это? Чтобы Достоевский тут сошел с ума от того, что чувствует? Чтобы он готов был порвать, разодрать себя в клочья, лишь бы не думать об этом, лишь бы не понимать, что он ВЛЮБИЛСЯ в него. Что он и жизни не видит без этого теплого лучика, без этого солнца, которое ему всегда так ярко светило, даже когда на небе всходила луна. Кто же он и зачем Бог послал ему такого человека? Чтобы Федор совершил непоправимое, пошел против всех, против самых главных правил? "За что мне такая участь, Господь?" - его брови поднялись, глаза устремились в звездное небесное полотно. Он спрашивал ответа, но его не было. Однако звезды как-то неустанно твердили ему, что все кончено, что ничего уже не миновать. Что все предрешено и рано или поздно это должно было произойти. Рано или поздно Федор должен совершить самый что ни на есть грех. Грех, который оставит клеймо на нем, может, даже и на всю жизнь. Достоевский прикрыл глаза руками, сморщился, искривил губы в тоскливейшей гримассе, будто бы готов расплакаться. Нет, он готов был упасть на колени, лишь бы не творить то, что велит его сердце. Он готов был днями молиться о том, чтобы все его чувства исчезли, искоренились и никогда больше его не душили, не жарили своим пламенем.       Гоголь обернулся, увидев мыльную фигуру где-то вдалеке. Руки его медленно опустились, и, кажется, внутри возникла какая-то съедающая печаль. Глаза его заблестели, и блеск этот отдавал тоской, но с нотами свободы. Кончик рта дернулся в грустной улыбке и, сделав глубокий вздох, блондин направился в сторону своего друга. Он шел неспеша, размеренно, будто давал время себе и ему подумать, немного подождать, застыть во времени. Дыхание было ровным, но внутри все переворачивалось. Гоголь знал - должно что-то произойти. Что-то, что либо убьет его, либо оставит в живых, и возможно с приятным чувством. Взгляд его постоянно устремлялся в это бескрайнее небо, полное блестящих белых искр. Они смотрят на одно небо, и оно - для их двоих. Они дышат одним воздухам, ходят по общей земле. Они были так близко, оставалось всего несколько метров до встречи, но почему-то внутри чувствовалось, что с каждым шагом Федя отдалялся от Коли. Он скрывал что-то в себе, таил, и мучался от этого. Невооруженным глазом можно было заметить его тяжкие скитания, которые не дают ему покоя. Гоголь встал около Достоевского на таком расстоянии, что можно было легко протянуть ему руку и утащить туда, в глубину поля. Может быть, пробежка его немного развеет? - Держи мою руку, сожми ее крепче-е-е, и на этих равнинах... Вырастет са-а-ад... - протягивая свою ладонь к Феде, тихо, с дрожью в голосе пропел блондин, стараясь заглянуть прямо в глаза и подарить нежнейшую в мире улыбку.       Рука в руке, чувство тепла, чувство, как пальцы приятно гладят выпуклые красноватые костяшки. Рука холодная, но она согревается. Согревается об теплую ладонь и пальцы Гоголя. Кроссовки бегут по сухой траве, кажется, так медленно. Застрять в этом мгновении было бы безумием. Коса роскошная, длинная, весьма тонкая развивается на ветру, проносится около лица. Видна спина, видно, как шевелятся губы Коли, как он поет и из его уст вылетают невероятно красивые слова песни: - Что же так быстро закончился вече-е-е-р? Видно устал... Старый зака-а-ат... - мелодия лилась из него, словно вода из кувшина. лилась, разлеталась по всему этому полю, летела, словно птица. она гладила уши, сдувала пряди назад, проскакивала в нос и весь воздух пропитывался ею. ночное небо мелькало над головою, а Коля все продолжал петь: - Влажные звуки твоей тихой ре-е-е-чи, мутные воды... в сонных глаза-а-ах... - эта песня звучала словно колыбельная, с нею было тихо, спокойно, забота окутывала Достоевского. вокруг была лишь трава и эта усыпанная звездами тьма над головой.       Кажется, они бежали долго, но вот - они остановились уже в том самом месте, где пару минут назад стоял Гоголь. Он резко остановился и повернулся к Достоевскому, наконец смог уцепиться в него жадным, но таким родным, родительским, что ли, взглядом: - Держи мою руку, сожми ее крепче-е-е, и я научусь... Держать тебя на руках...       После этих слов, что, так сказать, подвели песню к концовке, Николай аккуратно, заботливо, будто хрупкую вазочку, приобнял Федора за талию и немного покрутился вокруг него. В его глазах было полное счастье, радость, но слышно было, как волнуется его сердце, как быстро оно бьется в груди. Он широко улыбался и тихо смеялся, с каким-то оттенком нервозности. Он пожирал взглядом Достоевского, будто заглядывал в душу, пытался прочитать его, разгадать чувства, которые он скрывал. "Как он прекрасен, как мил...", - звучали в голове слова у Федя, когда он смотрел на этого добродушного любимого блондинчика, на его счастливое, удивительно прекрасное лицо. Хотелось смотреть на него вечность, впитывать его: - Зачем ты это делаешь? - голос Достоевского был тих, но серьезен. - Что я делаю? - со смешком ответил Гоголь, но с лица его спадала та улыбка, остались лишь легко приподнятые уголки губ. Он нежно провел пальцами, ощупывая тело - такое худощавое, готовое разломаться в любую минуту. - Почему ты заставляешь меня... - голос Феди замер. голосовые связки будто заглохли, язык стоял на месте, а рот быстро захлопнулся. Испуг, паника. - Нет... - Федя, почему ты молчишь, что-то скрываешь от меня? - жалобно спросил Коля, руки его крепче ухватили бедра и он подошел ближе, чуток пригнув голову.       Молчание. Рот не открывается, будто его зашили. Нет, это нельзя говорить, зачем я все это затеял? Нужно было изначально все глушить, искоренять, убивать внутри. Что же делается, как выйти отсюда, как раствориться, чтобы больше здесь не появляться. Все как сон, ничто не реально: ни чувства, ни это поле, ни эти звезды на небе. Звезд никогда не было на небе, они всегда были в дымке. Ну и почему же вы стали так ярко светить? Зачем изо рта вырвалось желание посмотреть на звезды? Все кончено: - Прошу тебя, не молчи, - испугано молил Коля. - Что стряслось? - Я умру, - ответ был звонок и краток. Но болен настолько, что вцепился в сердце Николая, проткнул его, словно игла, и оттуда медленной струей потекла кровь. Зрачки его тревожно забегали, смотря на стоявшего, испуганного, будто загнанного в угол оленя Достоевского. Никогда он еще не был таким: - Почему? Ты чем-то заболел? - Гоголь прислонил руку ко лбу, дабы проверить температуру. Федя аккуратно взял ее и отвел в сторону, не желая, чтобы он касался его головы. - Я не знаю, ничего не знаю. - Поговори со мной. - Я не могу, - в голосе черноволосого парня было отчаяние. Он отвернулся куда-то в сторону и закрыл глаза в напряжении. Его губы дрожали, искривились так, будто ему больно, будто бы сейчас в его спину вонзают тысячи мечей и стрел, жгут на костре, как ведьму. - Почему, Федя? - тембр Коли повысился, переходил на какие-то тоскливые вскрикивания. - Я не понимаю, что происходит? - Я... - и снова замок, какой-то клапан, который закрывал чувства. Резко, настырно, будто бы ударял его в сердце со всей силы, от чего он сильнее морщился. - Что такое? Все же было хорошо, - устало вздохнул Николай и, отпустивши талию, наставнически положил руку на плечо, с надеждою посмотрел в черные глаза. - Кажется, никогда не было хорошо. Я помутнился. я полнейший идиот. я должен тебе сказать тебе это, но... - очередной толчок, который чуть не сносит Достоевского с ног. Тот хватает себя за сердце и стоит, не может вымолвить ни слова. Нельзя, нельзя, нельзя. Это все брешь, это все просто какая-то ошибка... - Федя, скажи мне, - все настырно умолял Гоголь, положив свободную руку на сжимающую грудь руку Феди. Его рот был приоткрыт, он ожидал, пока прозвучит то, что хочет сказать не то что один друг, но и вся вселенная. Было слышно лишь молчание. Молчание, которое убивало изнутри, терзало обоих. Они ОБА не могли молчать. Коля смотрел в глаза Федора, пронзительно, долго: - Господи, прошу тебя, не пугай меня! - Слова не идут. - Может, ты хочешь сказать то же, что и я? - Нет, не думай об этом. Это все не то. - Но если молчишь ты, буду говорить я. Скажу то, что должен был сказать всегда, - губы Коли сильно дрожали, нервно сжались, будто бы в недовольствии. - Ничего не говори мне... - Федя будто бы отворачивался. Он наверняка знал, что будет. Он не хотел этого. Боялся услышать то, что скажет белобрысый парень, стоящий рядом и так пугливо смотрящий на него, но будто бы рассержено. Он полностью прочитал его желания. - Я знаю, что ты чувствуешь. Я почувствовал это, узнал, взглянув на тебя. - Что ты узнал? - Я почувствовал это в твоем дыхании, в твоих взглядах, в твоем дрожащем сердце. Это все было ясно, как день. - Что было ясно? - голос Достоевского приобретал несколько панические нотки. Нет, только не говори мне это, не смей, молчи, давай поговорим о чем-то другом. Я выживу с этим, я переживу эти чувства и обязательно убью их в один прекрасный день. - Ты как мелодия скрипки, быстро сменяешься с тихой и мирной на такую алую, протяжную, которая отчаянно мечется, ищет спасения от своих громких чувственных нот. - Что ты несешь? - Твою мать, Федя! - Коля уже переходил на крик. Ему это было не выносимо. Они не понимают друг друга, - Да я такой же! неужели не видно, что я...       Что это? Слезы? Они текут рекой, расплываются по щекам, в глазах становится мутно. Гоголь плачет? Первый раз такое происходит, когда он настолько расчувствовался перед Достоевским. Слезы быстро лились и чуть ли не падали на землю. Николай испуганно вздохнул, глаза его широко открылись от страха, зрачки стали маленькими, дрожащий взгляд устремился в пол. Обеими руками он начал вытирать воду, что выливалась из его глаз. Нельзя Феде видеть, как он плачет, ни за что. Он закрыл лицо ладонями, пытаясь остановить этот потом, всхлипывая. Плакал чуть ли не навзрыд, но должен был успокоиться. Раз не Достоевский, значит Гоголь должен был все сказать. Сказать, чтобы он тоже не мучался, не истекал кровью с пробитым сердцем. Федя стоял смирно и удивленно глядел на это необычное для Коли состояние. Черноволосый парень было уже хотел как-то успокоить его, погладить по голове, но вдруг ладони с лица медленно стали открывать его. Слезы текли не так быстро, но они все же были. Всхлипы стали тише, а взгляд, такой мокрый, беззащитный, устремился на застывшего с протянутой рукой Федю. Коля расслабил лицо, приложил руку к сердцу и все так же мило, сладко улыбнулся. Улыбнулся даже не смотря на то, что слезы оставляли влажные полосы на щеках: - Коля? - волнуясь, вдруг спросил Достоевский. - Неужели не видно, что я постоянно любил тебя? - дрожащим, чуть всхлипывающим голосом ответил Гоголь. - Я знаю, что ты любишь меня... - Нет, это не то, ты меня не правильно понял, - оборвал его Николай, отрицательно помахав головой и обессилено взмахнул руками. - Даже знать не хочу другого значения этого слова. - Федя, от чего ты отворачиваешься? Хочешь прожить с этими скитаниями всю жизнь? Выслушай меня, раз ничего не можешь сказать! - всхлипы стали переходить в подобия хриплого крика. - Коля... - вздохнул Достоевский, понимая, что сейчас это будет той самой точкой отправки. Той точкой, которая уже была ему предначертана, и ее нельзя было избежать. - Федя, я люблю тебя! Люблю сильнее, люблю больше, чем звезд на этом небе! - он истерически взмахивал руками, голос его был напряжен. Он не хотел кричать, но слова будто вырывались наружу каким-то хороводом, их нельзя было остановить. - Ты нужен мне, Федя! Мне нужно твое дыхание, я хочу дышать с тобой вместе, одним воздухом! Хочу чувствовать твои руки на моих плечах, хочу чувствовать кончиками пальцев твои выпирающие кости! Хочу сидеть с тобой на лавочке бок о бок вечерами! Неужели не это тебя тревожит так же, как и меня? Только ты почему-то уворачиваешься, а я уже и вправду кричу здесь о том, что люблю тебя! Неужели так трудно сказать, почему у тебя так быстро бьется сердце и краснеют щеки? Скажи же эти три простых слова, которых я жду уже невесть сколько!       Он выдохся от своей речи, тяжело дышал, но стоял прямо. Стоял, в ожидании глядя на Достоевского. Это же не было неправильным переводом всех его знаков? Это же ведь действительно так, да? - Я... не могу... - разочаровано ответил Федор. - Почему же ты не можешь, черт...       Внезапно тонкие пальцы ухватили подбородок Гоголя. Как-то небрежно, без особого умения, но со всей старательностью. Всего секунда для соображений, пока руки притягивают к себе голову. Ничего не осознается, только чувство чьих-то сухих губ на уголке губ Коли. Легкий, приятный, нежный, хоть и совсем неумелый поцелуй. Краткий, чувственный. В этом прикосновении были заложены все чувства, что не могли выйти из Достоевского словами. Он лишь смог закрыть глаза и слабовато прикоснуться к краюшку губ, оставив мягкое, потрескавшееся чувство. Весь раскрасневшийся, Федор отдалился, открыв глаза и глядя томным взглядом, ласковым, полным чувством любви, которая была ему чужда и неправильна. Он смотрел на него глазами, в которых наконец появилась маленькая искорка, проблеск частички счастья. Гоголь стоял отстраненно, немного в шоковом состоянии, с приоткрытым ртом, глядя прямо на Достоевского: - Ох, Федь... - Коля будто бы потерял дар речи. - Этого достаточно, чтобы выразить чувство, что зовется "любовь"?       Николай одарил его доброй, заботливой улыбкой, всем своим видом говоря: "Да, но я хочу большего". Через мгновение Федор почувствовал странное ощущение, новое для него. Что-то мягкое, бархатное, впилось в его губы. Молодое чувство такого аккуратного, медленного поцелуя растеклось по легким. Глаза были закрыты, были лишь чувства. чувства, которые поглотили их обоих. Неспешными движениями, Гоголь целовал его тихо, спокойно. Все же, Федя даже и понять не мог, что происходит и как надо себя вести. Поэтому Гоголь, с еле слышным чмоканием, поедал его губы, такие сладостные, хоть и сухие. Дыхание будто бы перехватывало, внутри царил бушующий ураган такого неизвестного чувства. Оно заставляло искушаться все больше и больше, отдаваться легким движением Коли, поддаваться ему. Достоевский стоял смирно, чуть повис на блондине, а тот ухватил его за щеку, поглаживая ее кончиками пальцев. Гоголь по натуре был парнем настырным, поэтому после не слишком продолжительного легкого поцелуя, тот решил перейти на новую ступень. Большим пальцем руки, что лежала на щеке, он чуть сильнее приоткрыл губы Феди. С новой волною тот подключил в поцелуй язык, правда чутка неумело. Видимо, для самого Коли подобные поцелуи были в новинку, но страсть, захватившая его разум, не давала покоя. Он хотел большего, не мог держать себя в руках. Особенно, когда чувства оказались взаимными. Несколько неловкими, боязливыми движениями, он пытался достать до языка Достоевского. Тот же, в свою очередь, постарался ему как-то поддаться, хотя и знать не знал что делать. В голове перемешалась куча чувств, куча эмоций, и он просто делал то, что считал более подходящим на данный момент. Гоголь тяжело выдыхал и горячее дыхание доставало до щек Достоевского. Такой долгожданный и трепетный поцелуй, казалось, длился вечность. Но было очень заметно, как Федя устал, да и не знал, что делать дальше и отдавал всю инициативу Коле. "Надо уже перестать его мучать", - приоткрыв глаза, задумался Гоголь. плавным движением он отцепился от Достоевского, на языке осталось ощущение чего-то приторно сладкого, и чуть стекала слюна: - Да ты на вкус как леденец петушок, Федор Михайлович, - шутливо заметил Николай. - С тобою даже поцеловаться без шуток нельзя. Ты сейчас вообще напоминаешь собаку, - тяжело дыша, остро ответил ему он.       Гоголь залился смехом. Счастливым смехом. Он определенно был рад тому, что произошло между ними. Наверное, он слишком долго ждал этого момента, и когда наконец дошел до него, то из него чуть ли не черт вылезать начал. Это же надо, с такой охотой пожирать губы партнера, заплетаясь с таким неумельцем языками. Оставив Федю наедине со всеми чувствами, блондинчик, сверкая косой, побежал к старому жигулю, о котором уже они чуть не забыли. Из далека было видно, как он достает то самое завернутое покрывало и, взяв его на руки, захлопнул дверь машины ногой, что аж до Достоевского был слышен хлопок и ржавый скрежет. Со всей этой кучей, правда, уже не бегом, а просто быстрым шагом, он дошел до еще не оправившегося Достоевского. Он стоял, трогая свои обмякшие губы пальцем, взгляд его был устремлен вниз, задумчивый, шокированный. Коля бережно положил плед на землю, раскрыв его. Правда, водку, по видимости, он выложил. Осталась лишь пачка сигарет да зажигалка. Он протянул их Феде и кивнул головой, мол "Покури, может успокоишься". Тот достал сигарету из пачки и, пока Гоголь рылся на земле, расстилая на ней плед, поджег и закурил. Да, небо было все таки чудесным. Хотя, скорее всего, уже должно было светлеть. Часов ни у кого не было, так что узнать время было невозможно. Может, мы сейчас вместе встретим рассвет? По крайней мере, можно было бы попросить подождать...       Федор был до сих пор в некотором смятении от произошедшего. Вроде бы, да ничего такого, но голова у него полностью была заполнена тем, что произошло недавно. Эта зажатость, слезы Коли, его голос, переходящий в крик, а потом такой спокойный момент поцелуя. Напряжение перешло в покой, в отдаче друг друга своим чувствам. Но все же все говорило Достоевскому, что была в этом доля неправильности, что все это - грешно. Не должен он сейчас был упиваться в страстном поцелуе с этим парнем-блондином. Но от таких мыслей гудела голова и быстро набегала усталость. Так что Федор лишь стоял, выдыхая дымок из своего рта, прямо к звездам, к их изумительному свечению: - Наверное, стоит отдохнуть? - плед был уже расстелен на прежде смятой короткой траве. Гоголь похлопал по нему ладонью, приглашая сесть рядом. - Да, наверное, - парень кинул окурок на землю и потушил его ногой.       Достоевский тяжело завалился на плед и лег в полный рост, устремив взгляд на ночной небосвод. Николай лег рядом, но смотрел он уже на увлеченного небом черноволосого парня. Его прядки лежали как-то неуклюже на красивом, худом лице. Поэтому Коля бережным, нежным движением руки, отодвинул черную прядь с лица. Федор от этого повернулся и посмотрел на довольного блондина, лежащего рядом. Он до сих пор улыбался, его чудные глаза бликами сверкали при ночном свете. Тот лежал на боку, подвернув ноги и положив руки рядом с головою. Немного посмотрев на уже своего Федора Михайловича, он плавно взял его за щеку, проводя по ней большим пальцем. Без слов было понятно, что хотел передать ему Гоголь. Он хотел вечно клясться в любви, обливать комплиментами и говорить, какой он чудесный при этом свете звезд. Какой безупречный у него фиолетовый отлив глаз и как они завораживают его, что он готов смотреть в них вечно. Да, они безусловно были могущественными, не дай бог в них утонуть - больше никогда не всплывешь.       Достоевский глубоко вздохнул и, преодолевая стеснение, придвинулся к лежащему рядом Гоголю. Он уперся своей головой в его грудь и приобнял одной рукой его за спину. Закрыл глаза и спокойно дышал, будто бы хотел заснуть, убежать от этого мира, скрыться от того, что кто-то покарает его за совершенный грех. Но Коля лишь тихонько ухмыльнулся и приластился к его волосам своей щекой, тоже обняв его за спину, а свободной рукою он пробрался между пальцев Фединой руки, что тоже валялась без дела, крепко-крепко взяв его за руку. Тепло растекалось по телу каждого, было хорошо. Так хорошо, что даже там, укрывшись под Гоголем, Федя заулыбался. Легонько, но искренне. Впервые он чувствовал, что руки его перестают быть холодными, что сердце уже не сидит в глыбе льда. Оно растаяло, превратилось в мед, что приятно стекал по бронхам. Коля все также потирался щекой о голову, такую мягкую, черную головушку. словно рядом с ним лежал какой-то птенчик, которого нужно было укрыть под своим крылом. Немного подумав, блондинчик поцеловал того в макушку и зарывался в его чуть жирных волосах носом. Лежал, пыхтел ему в макушку. Ох, только бы здесь не заснуть! Этим двум ребяткам еще предстояло каким-то чудом подкинуть ключ от жигуля обратно соседу, да и вообще доехать до родного района без происшествий. Но пока ничего не думалось. Они просто лежали, согревались здесь, в безграничном просторе, который они вдвоем могли заполонить своей привязанностью, своей любовью к друг другу, настолько велики были их чувства. Небо начало приобретать светлую окраску, солнце поднималось за горизонтом. В этот момент Достоевский повернул свою голову, чтобы поглядеть на небосвод, с желанием увидеть рассвет. Иссиня-черная расцветка приобретала холодный светлый голубой оттенок, переходящий в желтый и беловатый. Солнце поднималось, скоро должно было быть утро: - Ну, пора возвращаться домой? - спросил Гоголь у лежащего под боком Достоевского, поглаживая его по волосам, зарываясь в них пальцами. - Да, давно пора.