преданность

сережа вырывается, руки выламывает свои еще сильнее. бесполезно — игорь на злости, гневе, банальном адреналине. игорь готов убивать. в его взгляде ненависть, боль, страх с сережей опасно. игорь это тоже понимает. глаза прикрыть слабо, слишком тяжело сейчас моргать. сережа смеется хрипло, пока его на колени ставят, волосы сжимая крепко. сережа. ему нужна помощь тронуть пол холодный пальцами — не шевелятся почти, немеют. осознание темноту перед глазами разрезает: бесполезен. беспомощность заставляет ненавидеть себя. — ты за все ответишь, мразь. о, тебе понравится умирать долго и, — игорь останавливается, дыша тяжело, — мучительно. — давай, — голос сережи кажется слишком чужим, слишком страшным. он голову на игоря поднимает, болезненно стонет от хватки в волосах. — давай, гром. ты потерял все. я это сделал, понимаешь, пожертвовав всего одной смертью старого знакомого. такая мелочь, зато ты сломан. нав сег да. задохнуться. мелочь. мелочь. мелочь. невыносимо хочется встать и убить игоря, который виноват во всем. перед сережей склониться, протягивая ему пистолет снова и снова. пока руки дрожать его не перестанут, пока не убьет наконец-то. игорь зубы стискивает так, что холоднеет что-то в груди. он сережу в осколки лицом вжимает, заставляя вскрикнуть. внутри все переворачивается. на рефлексе руку протянуть к нему, ноги поджать пытаясь. тело прошивает острая боль. пальцы слабо двигаются, но хотя бы двигаются. наверное, это хорошо. еще не все потеряно. взгляд на закушенную до крови губу падает — сереже больно. не защитил. вадик перед глазами стоит: — олег, — зовет, — олег. соберись. ты нужен ему. олег. и добавляет чуть тише: — спаси хотя бы его. сморгнуть вадика и влагу с ресниц. синева чужих глаз рассыпается напротив. сережа дрожит в руках грома, рот в беззвучном беспомощном стоне открывает. вместо стона болезненного — кровь вязкая. мразь. сережа же родной. ему десять, и он увлеченно рассказывает о картине, которая ‘ну, ты же помнишь, олег, там женщина красивая такая, я хочу так же уметь рисовать’. ему пятнадцать, и все упоминания о женщинах ограничиваются шипением в губы ‘я не люблю девушек, олег’. ему двадцать, и он прижимает к себе так, как будто это конец. ‘олег, пожалуйста, вернись’ тонет в его всхлипах. ему двадцать пять, и он полностью разбит и уничтожен, у него разрезаны вены, а поверх бинтов на руках написано ‘must die’. сережа шепчет ‘я монстр’ каждую ночь и ненавидит себя так сильно, что готов бросить все и всех; что самое главное, и себя с крыши. сережа никогда не причинил бы боль. а вот птица только это и умеет. у сережи глаза голубые-голубые, и прямо сейчас они четко выделяются на фоне крови, залившей лицо. это точно сережа. тело сковывает снова. прохрипеть получается слабо, так, что гром прекращает сережу избивать и кидает в стекло битое затылком. сережа наталкивается на глаза [не]мертвые и бледнеет. вены сквозь кожу щек просвечиваются слишком ярко, как будто он мертв игорь вламывает ему по челюсти, размахнувшись. сережа голову запрокидывает, рукой хоть за что-то схватиться пытается и режется снова. кровь по всему телу разливается, как внутри. как будто кровеносную систему наружу вытащили. сережа теряет сознание. прикрыть глаза, услышав, как игорь матерится сдавленно, мертвую юлю на руках укачивая. это его история. он имеет на нее право. на жизнь, правда, права не имеет, избив сережу до обморока. он обязательно поплатится за это. а пока остается только темнота и непреодолимое чувство вины. не спас. не уберег. не защитил. вадик в голове напряженно улыбается и просит не закрывать глаза.