Языки пламенного гнева

      Он злится. Он гневается. В глазах горит пламя ненависти, а в руке – яркий, обжигающий ладонь огненный шар.       Места ожогов на теле ноют и щиплят от легкого дуновения ветра, от которого колышется лоскуты сожженной одежды, что задевают ожоги.       Рабочая правая рука сейчас бесполезна – болит, тело сгорблено из-за огромного, массивного ожога на боку, что переходит на живот. Рана на щеке щиплет из-за колышущихся волос и слез, которые невольно, словно по привычке, идут из глаз.       Огонь источал адское тепло, жар, который чувствовался всем телом и рукой, которая и призвала это пламя. — Кто из вас, жалких уродов, посмел тронуть Ягидзу?! — голос погрубел, опустился ниже обычного, показывая злость не только своим оскалом, с – внезапно – хищными клыками. — Кто посмел выпустить из своей мерзотной пасти, отвратительных рук или ужасных лап это пламя?! — гнев нарастал, как и желание переубивать всех в этой церквушке, а потом и себя.       На эмоциях – или решил запугнуть? – он запустил огненный шар в одного из бестий, который не успел увернуться, и под «пулю» попало его крыло, которое вмиг вспыхнуло и пошло дальше, поглощая в себе перо за пером. Бестия старался не замечать жара приближающегося к телу огня и держаться ровно, но когда огонь дошел до основания крыла, он не выдержал и выбежал с воплями. Остальные из его шайки ошарашенно смотрели на убегающего, пылающего собрата. — Еще хоть раз увижу вас, жалких ублюдков, на его, — он указал на лежащего сзади него Ягидзу, — территории – испепелю... — еще один огненный шар впыхнул почти до потолка с небывалой яркостью и жаром, точно адское пламя.       Этой угрозы вполне хватило, чтобы эта шайка убежала, сверкая пятками. — Цеврус?.. — отозвался родной голос, наблюдающий за всем происходящим из-за спины олененка. — Ты как?..       Ушки вмиг навострились, «встав» из «лежачего и напряженного» положения. Он повернулся к Ягидзе. Огонь утих и потом исчез вовсе. Взгляд стал мягче, как и выражение лица, а глаза вновь наполняли слезы, сердце забилось быстрее. — Я... в п-порядке... в порядке!.. — Соврал Цеврус, только сейчас осознавая боль от нанесенных чужими лапами и своей рукой ожогов. — Я-я могу помочь встать?.. — Он неуверенно протянул правую обугленную руку священнику. — Нет, Цеврус, я сам, — и он встал, отряхнувшись. — Благо попали в одежду, а не в лицо или копыта, — сказал священник, улыбнувшись. Ягидза убрал улыбку, посмотрев на привычное лицо Цевруса: неуверенное и готовое вот-вот заплакать. Так еще его теперь «украшал» ожог размером в щеку. Он притронулся к раненному месту своими руками, поглаживая и чутка царапая рану своими когтями («Ой, прости, я не хотел!..») из-за чего тот тихо зашипел, зажмурившись. — Мы можем сходить в мир людей и попросить там помощь. Будешь как новенький, обещаю.       Смотря на своего священника... Цеврус же не сдержался и крепко обнял Ягидзу, хныкая и плача. — Честно, мне было т-так страшно, Ягидза!.. Они были такие о-о-огромные, г-г-грозные, з-злые, а-а я... — хнык... — Ты был замечателен, Цеврус, поверь, — священник обнял его в ответ, шепча в ухо слова благодарности и похвалы: — Ты умница. Спасибо тебе. Они теперь будут обходить эту церковь как гору Богов Наших, — он хихикнул, поглаживая олененка по голове, который вцепился в одеяние священника мертвой хваткой.       От этих слов Цеврус немного успокоился и согласился на того, чтобы он и Ягидза отправились в людской мир за обработкой ожогов.