Почему такая сладкая путерия не может расти там, где мы будем вместе?

      Да, я глупый милый эльф, которого ты, как думал, хорошо знаешь. Знаешь, что я чаще всего врываюсь в твою жизнь своим безудержным поведением и глупыми детскими вопросами, наподобие «почему трава зеленеет?» или «почему мы вообще живём?»       Тебя это раздражает, но мое лицо по-прежнему корчит то же самое выражение, каковое сам не люблю. Один раз ты даже замотал мой рот скотчем, чтобы я перестал болтать, а потом ушел на целый день!       Ты прекрасно знаешь, что мне нравятся разные развлечения, на которые постоянно меня водишь, хотя даже я знаю, что ты предпочел бы вместо этого — медитации. Это тебе явно куда ближе, чем надоедливый валет вроде меня.       Я наивно полагал, что со мной тебе весело и интересно, как и мне с тобой, наивно думал, что мы будем друзьями навечно, наивно строил в голове всякие истории романтические ситуации насчет нас. я любил тебя, как близкого друга, Данте...       ...Когда мы впервые познакомились, ты показался мне умным, мудрым и крутым, что я стал брать с тебя пример, но настолько плохо у меня выходила эта жалкая пародия на своего короля, что вскоре перестал вытворять подобное, оставаясь самим собой. Наверняка я показался тебе совсем противоположной к себе личностью!       Почему я не замечал, что причиняю тебе столько боли своими психологическими фразами насчет депрессий, замкнутости, строя из себя псевдо-психолога? Почему я не замечал того, что ты тянешься к другим, а не ко мне? Неужели мой разум настолько затуманился моей любовью и привязанностью к тебе, что на состояние своего друга я не смог заметить и вовремя измениться? Я настолько пытаюсь стать тем радостным и тупым придурком, которого ты точно понимаешь как четыре пальца, что сам погряз в этих проблемах, будто заразившись от тебя твоими поступками, поведением.       Ты как путерия — сладкий, ароматный и хрупкий в чужих руках, готовясь быть раздавленным ими. Ты как она — редкий, уникальный и завораживающий душу человек с тех первых минут, как только тебя увидят. Как известная на весь мир редкость, ты забываешь про себя, стараясь «подсластить» настроения других людей, в том числе и своего помощника.       Хоть ты и говорил, что так же сердечно любишь меня, но я не верю — кто будет любить такого, как я? Из твоего друга вышел плохой союзник, что уж поделать. Я жалею о том, что причинил столько вреда, жалею, что ты освещал мою темную дорожку, ставя на верный путь.       Данте, почему ты ни о чем не говорил, улыбавшись мне? Наш последний разговор навеял тебе больше всего боли, но, даже не покорчившись, удалось оборвать общение, унеся с собой кусочек моей души, навеки принадлежащей тебе. Словами я будто насмехался над тобой, говоря так, словно лгу и не вру одновременно, чего ты не понял, восприняв это на свой счет, и доверие наше просто свалило к чертикам.       «Ты и так причинял мне много вреда, Габри. Вред приносишь ты, если хвалишь, но ещё больше вреда, если порицаешь то, в чём мало смыслишь, » —ты грустно высказался, скрестив руки на груди, а я молча ожидал конца нашей дружбы, чувствуя горечь на языке, — «Пожалуйста, давай не будем подходить к друг другу, чтобы не делать больно, хорошо?»       Ты в последний раз погладил меня по голове, грустно улыбнувшись. Мы наконец поняли, что не созданы для друг друга, но в глубине души сопротивлялся этому, скорее, из-за привязанности — чувства мои отстригло твоими ножницами судьбы, и нити ты выбросил куда-то в корзинку прошлого. Я зарыдал в голос, крича в пустоту, царапая пол, и слезы моего сожаления непрерывно капали на мокрый пол, по которому ты прошелся секунды назад.       Скорее всего, ты взглянул на меня в последний раз, прежде чем скрыться в темноте. Я падаю на колени. Боже, прости меня, прости, прости за все то, что я натворил! Я вмешался в твою жизнь, я испортил ее своим существованием.       С тобой все будет хорошо, да, Данте? Я буду наблюдать за тобой даже тогда, когда, может, ты этого и не заметишь, чтобы не допустить чего-либо плохого.       Взгляни на меня в последний раз, пока я еще не упал, растворяясь на дне отчаяния и самобичевания. Надеюсь, ты запечатлил мое последнее воспоминание в своей памяти.       Я плачу, наконец отпуская все, что так тяготило меня. Чьи-то крепкие ладони хватают меня и оттаскивают обратно, и, недоверчиво взглянув на тебя, я пытаюсь выбраться из хватки. Зачем ты прижимаешься ко мне? Почему шепчешь на моё ухо странные слова?       — Прости меня. Я был груб, — и вконец затаскиваешь моё неуклюжее тело на твердую поверхность, держа на руках, зарываясь в мои светло-бурые волосы, вздрагивая и всхлипывая. Я понял, что заставил хорошенько понервничать и тебя, и себя. Похоже, что нам нужно было всего лишь почувствовать к друг другу истинную любовь, не дружбу, а уже это высшее чувство, заставляющего ощущать себя. Твоя душа настолько привязалась к моей, что они слились воедино. Моя душа настолько понравилась твоей, что ты вспомнил все, что было до этих тёмных событий, вновь спасая меня от смерти. Уже реальной.       —Прости меня тоже, Данте! —мы вместе кричим во все горло, не стесняясь того, что нас кто-то увидит, мы плачем, прильнув к друг другу, мы радуемся, что смогли найти ту самую ниточку, благодаря которой смогли раскрыться друг другу, открывая все тринадцать карт о своей настоящих личностях.       —Пойдем уже? —ты сквозь слезы устало улыбаешься, опуская меня. Я снова приобнимаю твою руку, нежно касаясь твоего плеча. Твоя голова молча кивает, и красные волосы спадают на мое лицо.       Мы ушли домой. Над нашими макушками разбрызгались искры от фейерверков, похожих на мои уже ненужные грустные дневники, пылающие в пожаре, а звезды вспыхивали после наступившей темноты, предсказывая мне и ему совместное счастливое будущее. Конечно, никто из нас этого не увидел в блеске городских фонарей или в навязавшимся к низинам утренних туманов, осторожно туша весь свет — мы одновременно заснули на диване, с завтрашнего рассвета начиная новый день.