Непредвиденные украшения

Комната в «Норе» была едва узнаваема. Гирлянды из живого света, похожие на пойманных в ловушку светлячков, вились по потолку, а волшебные снежинки, не тая, кружились под самым потолком. В воздухе пахло хвоей, жареными каштанами и волнением от предстоящей ночи. — Гермиона, дорогая, если ты выровняешь эти шары ещё на миллиметр, они лопнут от напряжения, — с усмешкой заметил Фред, поправляя огромную хлопушку, которая явно была модифицирована и могла выстрелить чем угодно, от конфетти до мелких фейерверков. — Идеальная симметрия — это не напряжение, а эстетика, — отрезала Гермиона, но уголки её губ дрогнули. Она махнула волшебной палочкой, и серебристая мишура сама собой обвилась вокруг дверного проёма изящными спиралями. Джордж, балансируя на шаткой табуретке, пытался прикрепить главную звезду к верхушке ёлки. — Я думаю, она права, Фред. Как мы можем праздновать хаос, если вокруг нет идеального порядка, который можно нарушить? Готово! Он спрыгнул, и братья одновременно щёлкнули пальцами. Ёлка вспыхнула изнутри тёплым золотым светом, а шары заиграли разными оттенками. Гермиона ахнула, забыв на мгновение о своём перфекционизме. — Красиво, — прошептала она. — Не то слово, — сказал Фред, его взгляд скользнул не по ёлке, а по её профилю, освещённому мягким сиянием. Наступила тишина, внезапная и густая, нарушаемая только потрескиванием поленьев в камине. Веселая суета куда-то улетучилась, растворившись в тёплом воздухе комнаты. Джордж подошёл к столу, где стояло домашнее сливочное пиво, и налил три бокала. — За Новый год? — предложил он, и в его глазах плескалась не только искорка веселья, но и что-то более тёплое, более личное. — За новый… опыт, — уточнил Фред, взяв свой бокал и поймав взгляд Гермионы. Она почувствовала, как по щекам разливается тепло, которое не было связано с напитком. Они чокнулись. Вкус был сладким, согревающим, с лёгким шипением волшебства на языке. Когда бокалы опустели, Фред аккуратно взял её бокал из рук и поставил рядом со своим. Джордж встал с другой стороны, отрезав путь к отступлению, но в его жесте не было угрозы — только предвкушение. — Знаешь, мы очень долго планировали, как удивить тебя сегодня, — тихо сказал Джордж, его пальцы коснулись непослушной пряди её волос. — И планирование, — добавил Фред, уже в сантиметре от её лица, его дыхание смешалось с её дыханием, — это, пожалуй, самая скучная часть закончена. Больше слов не было. Фред закрыл последнее расстояние между ними, и его губы коснулись её губ — настойчиво, но нежно. В тот же миг рука Джорджа легла на её талию, притягивая её спиной к себе. Мир сузился до прикосновений, до вкуса сливочного пива на губах брата, до запаха дыма и леса от их одежды. Подготовка к Новому году была забыта. Гирлянды мерцали, отбрасывая танцующие тени на стены, а снежинки всё так же кружились под потолком, становясь немыми свидетелями того, как трое друзей открывали для себя новый, неизведанный способ согреться холодной зимней ночью. Всё, что было после — шёпот имени, переходящего от одного к другому, пуговицы, расстёгивающиеся не по волшебству, а дрожащими пальцами, и мягкий ковёр у камина, заменивший праздничный стол, — было таким же естественным и неизбежным, как бой часов, отсчитывающих последние секунды уходящего года. Сердце Гермионы забилось так сильно, что, казалось, его стук заглушит потрескивание камина. Поцелуй Фреда был знакомым и новым одновременно — дерзким, сладким от пива, но теперь в нём не было и тени привычной шутливости, только сосредоточенная, жаркая настойчивость. Его руки скользнули в её волосы, и она сама не ожидала от себя того тихого стонущего звука, что вырвался у неё из груди в ответ. Джордж не остался в стороне. Его губы прикоснулись к чувствительной коже её шеи, чуть ниже уха, заставляя её вздрогнуть. Пальцы, которые только что поправляли непослушную прядь, теперь развязывали шнуровку её простого праздничного свитера. — Мы… мы должны… — попыталась она прошептать, но мысль рассыпалась, когда Фред углубил поцелуй, а пальцы Джорджа нашли брешь между свитером и поясом юбки, коснувшись тёплой кожи живота. — Должны что, умнейшая? — пробормотал Фред, отрываясь от её губ на сантиметр. Его глаза, обычно полные озорства, теперь были тёмными и непроницаемыми. — Перестать думать, — в тон ему закончил Джордж, и его голос, такой похожий и в то же время иной, вибрировал у неё в шее. — Хотя бы сегодня. Дай волшебству случиться. Это было не заклинание, но оно подействовало. Напряжение, вечное стремление всё контролировать, растворилось, уступив место потоку новых ощущений. Она запрокинула голову, отдавая шею ласкам Джорджа, а сама потянулась, чтобы стянуть с Фреда его дурацкий рождественский джемпер. Ткань поддалась с лёгким шуршанием. Руки братьев двигались с удивительной слаженностью, как будто это была ещё одна их отрепетированная шутка. Но в их прикосновениях не было ничего шуточного. Фред, освободившись от свитера, вновь притянул её к себе, и теперь её ладони ощутили тёплую гладкость его плеч, напряжённые мышцы спины. Джордж между тем справился со шнуровкой, и тяжёлый свитер Гермионы соскользнул на пол, оставив её в лёгкой майке. Холодный воздух комнаты на мгновение обжёг кожу, но его тут же сменило тепло от двух тел, прижавшихся к ней спереди и сзади. Поцелуи становились менее сдержанными, а прикосновения — более смелыми и целенаправленными. Фред исследовал линию её ключицы, затем опустился ниже, его дыхание обжигало кожу через тонкую ткань майки. Джордж, всё так же держа её за талию, медленно повернул к себе, чтобы его губы наконец встретились с её губами. Его поцелуй отличался — чуть медленнее, чуть более исследующий, но с той же самой пожирающей жаждой. Они медленно опустились на мягкий, пушистый ковёр перед камином. Волшебные снежинки, кружась, касались их разгорячённой кожи, мгновенно тая и оставляя ощущение прохлады, которое лишь подчёркивало внутренний жар. Фред пристроился сбоку, поддерживая её голову одной рукой, а другой медленно водил по её боку, от ребра до бедра. Джордж, прервав поцелуй, откинулся, чтобы смотреть на неё. Его взгляд, полный немого восхищения и желания, заставил её смутиться сильнее любого прикосновения. — Ты невероятна, — просто сказал он, и в этой простоте было больше правды, чем в любом цветистом комплименте. Фред не стал говорить. Он действием подтвердил слова брата, наклонившись и покрыв влажными, горячими поцелуями то место, где тонкая ткань майки прикрывала уже твёрдый сосок. Гермиона вскрикнула, впиваясь пальцами в его рыжие волосы. Мир распался на осколки ощущений: шершавая ткань джинсов Джорджа о её ногу, пламя камина, пляшущее на потолке, влажный жар рта Фреда, твёрдая ладонь Джорджа, скользящая под краем её юбки по бедру... Одежда, казалось, исчезала сама собой — то ли по волшебству их нетерпения, то ли по её собственному неосознанному желанию. Вот уже его губы скользят по обнажённой коже живота, а пальцы Джорджа застёгивают на её запястье браслет-гирлянду, крошечные огоньки которого пульсировали в такт её бешеному пульсу. Это было безумно, неправильно, захватывающе. И когда первые искры настоящего, не метафорического волшебства — рождённого не палочками, а чистой, концентрированной связью — пробежали по её коже, заставив вздрогнуть и её, и их, Гермиона поняла, что это и есть самый главный и самый незапланированный фейерверк этой ночи. Новый год уже наступил для них троих, и отсчёт нового времени вёлся теперь на совершенно ином, глубоко личном и интимном языке прикосновений, шёпота и совместно найденного ритма под мерцающий свет праздничных огней.