Соня сидела за столом маленькой душной комнаты со сломанным вентилятором, треск которого напоминал голос старого преподавателя восточной философии — скрипучий, раздражающий слух и заставляющий невольно задумываться об открытии окна во избежание духоты и неимоверной скуки, и впустить лёгкую свежесть редкого ветра.
Недовольно вздохнув, она снова принялась перечитывать те же строфы, водя карандашом по строкам:
— Гамлет!
На дне она, где ил:
Ил!.. И последний венчик
Всплыл на приречных бревнах…
— Но я ее любил,
Как сорок тысяч…
— Меньше
Всё ж, чем один любовник.
На дне она, где ил.
— Но я ее —
(недоуменно)
— любил? *
Анна, сидящая на кровати со скрипучим матрасом, с улыбкой наблюдала за этой картиной, осматривая тонкие руки Сони, держащие сборник стихотворений, на её губы, напряжённые и сухие, глаза, бегающие по строкам…
Наблюдение прервали: недовольный вздох Сони, громкий и протяжный стон вентилятора, пронзённого солнечными лучами, и закрытие страниц, сопровождаемое грубым и резким хлопком.
— Я никогда не понимала её поэзии, — невольно воскликнула Соня, замахнувшись и собираясь пустить книгу в голую стену, на которой гордо висела давно расстроенная гитара — покрытая засечками и царапинами, но передающая неосязаемую и неощутимую сердцем, но воспринимаемую глазами романтику.
— А ты когда-нибудь пыталась? — усмехнувшись, сказала Анна, сняв очки и положив их на соседний с кроватью столик.
— По-моему, я просила тебя помочь мне с Цветаевой, а не осыпать меня упреками, — смущаясь и улыбаясь, сказала Соня. — Мне правда даётся трудно понимание её строк, а наша преподавательница сказала мне, что, если я хочу зачёт по русской литературе XX века, то обязана приготовить реферат о её творчестве 20-х годов.
Анна подошла к старому окну, смахнула пыль с потрескавшегося деревянного подоконника, белая краска которого каждой зимой от холода трескалась и сыпалась на пол, образуя своеобразный снегопад, открыла звенящие ставни с грязными от времени и горячими стёклами, достала из заднего кармана шорт зажигалку, выудила из уха сигарету, подожгла и закурила её, довольно откинувшись назад и вытянув руки вверх.
Соня со странным для неё интересом наблюдала за каждым жестом Анны: её легкое и непринуждённое постукивание большим пальцем о фильтр сигареты, чтобы сбросить пепел с кончика, её изящное движение пальцев свободной левой руки, которым она поправляла волосы, чтобы те не пропахли дымом, аккуратно сложенные ноги, прямая осанка, будто у напряжённой змеи — почему-то именно это слово приходило на ум Сони при рассматривании её сосредоточенного и напряжённого тела…
— … так что ничего сложного в её поэтике нет, тут нужна внимательность, четкость и ясность ума, — говорила Анна, докуривая сигарету и бросая её вниз. — Смотри сквозь многочисленные тире в её стихах и делай основной упор на… — Анна замолчала, встретившись со взглядом Сони.
Соня опустила глаза вниз, делая вид, будто бы внимательно рассматривает старый паркет комнаты, в нескольких местах обугленный предыдущими хозяевами и покрытый многочисленными царапинами.
— Ты меня хотя бы слушала? — спросила Анна.
— Да, слушала, — пробормотала Соня, всё ещё стесняясь и погружаясь в удушающее и волнующее состояние неловкости и некоторого стыда: она чувствовала себя, будто бы подглядела в чужой дневник или раскрытое настежь окно — что было по сути своей одним и тем же. «Стать бы сейчас золотой рыбкой, выпавшей из аквариума», — подумала про себя Соня, рассматривая обгрызанные ногти.
— И что же я говорила тебе только что? — спросила Анна, и голос её как будто был где-то совсем близко — в то же время совсем далеко, звучание было похоже на хоровое пение в церкви во время службы (даже душно было в этот миг так же).
Соня поправила прядь непослушных, коротко остриженных русых волос, облизнула высохшие губы от волны стыда и смело посмотрела в глаза Анны.
— Про чёткость и ясность мысли в Цветаевских стихах, — быстро выпалила Соня.
Аня улыбнулась красивой улыбкой и подошла ближе.
— Неверно, глупышка, — сказала Анна, всё ещё улыбаясь и стоя у окна.
В лучах солнца и в клубах танцующей пыли, Анна казалась Соне чем-то вроде божества — древнегреческого, олицетворяющего мудрость. Это аккуратное — именно аккуратное — лицо с большими зелёными глазами, напоминающими свежую весеннюю зелень лугов, покрытых свежей утренней росой, эти красивые плечи, прикрытые потрёпанной майкой, эти губы, большие губы, которые она хотела так поцелова…
— Ладно, горемыка, — сказала Анна со вздохом, уперев руки в бока, — понатаскаю тебя.
Подвинув Соню вальяжным движением рук, Анна села рядом, взяла томик Цветаевой и открыла его на нужной странице.
— Надо же, тебе и впрямь было тяжеловато, — произнесла Анна вслух, наблюдая несколько удивлённым взглядом за расчерченными карандашом строками от отчаяния и негодования Сони.
— Ты так и будешь меня осуждать? — обиженно и стыдливо произнесла Соня.
Анна с удивлением посмотрела на неё.
— Я тебя обидела этим?
— Если честно, мне больше стыдно, чем обидно.
— За что? — удивлённый возглас внутреннего негодования Анны.
Сонино молчание и напряжённое, пахнущее зубной пастой и сигаретным дымом дыхание Анны раздирали комнату невидимыми руками на части. Каждый взгляд и вздох — будто бы выстрел из охотничьего ружья в ласковой тишине леса.
— За то, что так бесстыдно пришла к тебе, попросила у тебя помощи, заведомо зная, что тебе до сих пор обидно после вчерашнего и что так смотрю на тебя… Думаю, ты сама уже понимаешь…
— Нет, — решительно сказала Анна, вскинув руки. — Я вообще ничего не понимаю, а если честно — ни черта.
— Ты не помнишь, что вчера было? — спросила Соня, наконец осмелившись выйти из выстроенной сознанием каменной стены, взглядом ощупывая вероятность быть наполненной страхом и непризнанием.
— Ты про
поцелуй? — сказала Анна.
Соня прислушалась к последнему слову — к его произношению, каждой гласной, что звучали так ритмично, в определённой музыкальной последовательности: будто созвучие незаурядных аккордов, звучащих так необычно и нежно. «Будто стихи», — подумала Соня.
— Да, именно об этом.
— Почему ты думаешь, что я обижена?
— Я подумала, что ты испугалась… — начала было Соня, вспоминая полный непонимания взгляд Анны. — И тем более, ты так потом в подъезд вбежала, что я и подумала…
— Неверно подумала, — улыбаясь и подвигаясь ближе, сказала Анна. — Давай ты просто не будешь додумывать за меня, хорошо?
Улыбка — будто выскользнувший луч света через толщу штор осенним утром: прорезала и заставила что-то таять внутри Сони. Анна провела пальцем руки по красивой линии губ Сони, так красиво растягивающихся в улыбке. Соня подвинулась ближе, и их близость тел заставила Анну резко и неожиданно вздохнуть, внутренне всколыхнуться и приготовиться, словно вот-вот грянет штормовая волна.
Соня поцеловала Аню поначалу грубо, но затем нежно касалась её щек, губ, спускаясь руками к области шеи, прекрасно изогнутой талии. Руки Анны были холодными, и их холод благодарно окутывал измождённое жарой тело Сони, избавляя от тяжких оков усталости, сковывающих руки и спину.
— Я хочу, чтобы это никогда не заканчивалось, — шёпотом произнесла Соня, целуя руки Анны.
— Глупышка, а кто же реферат напишет? — спросила Анна, искренне улыбнувшись и поцеловав Соню в губы.
— За последние три дня напишется, — сказала Соня, откинув голову, — мной самой в компании энергетиков и пыльной стопы книг о поэзии Цветаевой.
Анна лишь покачала головой, улыбнулась и закрыла глаза, а Соня открыла сборник стихотворений, юркнула в объятия красивых рук Анны, и, словно окунаясь с головой до пят в детство, она слушала чувственный голос Анны, уплывая вместе с ней на лодке по сверкающей от россыпи солнечных лучей реке.
Fin!
