Слабость

В окрашенной в пастельные тона комнате наступило утро. Первые лучи света косо падали на ее скупое убранство: кровать, тумбу рядом с ней, большую металлическую палку с физраствором и какие-то медицинские аппараты, точное назначение которых мне было непонятным в виду отсутствия соответствующего образования. На койке лежал молодой мужчина, внешность которого мне казалась до боли знакомой. При взгляде на его лицо почему-то хотелось плакать. Я не понимал, почему. Оно было забинтовано, и я не мог сказать, уродливо оно или нет. Просто хотелось плакать, вот и все. В палату вошли трое: два мужчины и одна женщина, все в белых халатах. Очевидно, они были врачами. Они встали в полукруг рядом с койкой и начали что-то обсуждать. Я не мог понять смысла их разговора, слова плыли, разбивались на отдельные слоги, перемешивались либо вовсе пропадали, в результате чего я не мог понять даже на каком языке они говорят. Но мне было неинтересно. Интереснее было то, что они делали: дергали пациента за безвольную руку, поднимали ему веко, чтобы посмотреть на зрачок, дергали какие-то трубки и провода, переставляя их с места на место либо вообще убирая прочь. Женщина в белом стояла и что-то записывала ручкой в небольшой связке листов. Я подошел ближе, чтобы рассмотреть, но либо слова на бумаги прыгали и разлетались, как и устная речь, либо я просто не понимаю врачебного почерка. Все это продолжалось бесконечно долго, я не мог сказать, когда эти люди вошли в палату и сколько времени они здесь стояли. Все казалось каким-то ненастоящим, действия были вязкими и текучими, от чего я начинал чувствовать страх. Почему я здесь? И почему никого из врачей не смущает мое присутствие здесь? Может я тоже пациент? Тогда почему в палате всего одна койка и мне пришлось все это время стоять? Мне было неловко отвлекать консилиум, но я негромко крикнул что-то вроде «Эй!». Я сам не уверен, что у меня получилось вместо него, что булькающе-свистящее, глухое и гулкое. Странно. Я ощупал свое горло, которое издало этот звук и нащупал пластиковую трубку. В моем горле торчала пластиковая трубка! Если бы я мог вскрикнуть, я бы вскрикнул, но в тот момент я не мог издать ни единого звука, даже того, что должно было стать «Эй!» несколько секунд назад. Рефлекторно я выдернул пластик из горла и нащупал на его бывшем месте достаточно большую дырку. Я ничего не понимал. Пациент с койки пропал. Я больше его не видел. Потому что это я и лежал на ней. Мне оставалось осматривать только потолок, лица врачей, стоящих надо мной и собственное тело. Я повел взгляд чуть ниже подбородка и вновь увидел трубку. Я не вырвал ее. Ерунда. Что происходит? Что со мной случилось? Я жив? Я начал вспоминать все, что было, но не мог вспомнить ничего, кроме этой дурацкой палаты, залитой утренним светом, трех врачей – двух мужчин и женщины, - а также пациента с забинтованным лицом. Господи, забинтованным. Я начал слишком много вспоминать, в том числе и то, что, в общем-то, я не должен ничего видеть, да и похоже слышать. Я погружался во тьму.

***

Любили ли вы когда-нибудь по-настоящему? Не так, чтобы просто хотелось какой-то заботы, теплого очага и прочих плюсов совместной жизни, а именно любили. Ну, то есть, не могли объяснить, что вообще вас тянет к этому человеку, но вас тянет и еще как. Я любил, да и люблю сейчас, к чему бы это прошедшее время. Какое-то время мы встречались с этой девушкой, но разошлись. Как жаль. Ведь я ее до сих пор люблю. Но да хватит об этом. Сейчас я просто искал встречи с ней. Долги годы от того момента, как мы расстались, я старался не подавать виду, что вообще существую и уж тем более писать. Если сначала я был просто зол на нее, то потом мне просто не хотелось тревожить ее своими глупыми чувствами. Но я не мог так больше. Мне хотелось хотя бы все прояснить. Я слабо представлял себе, что будет, когда мы встретимся, но, наверное, что-то будет. Я ехал по городу в машине и в голове у меня был план. Не сказать, чтобы надежный, как швейцарские часы, но зато очень простой и не требующий каких-то особых действий. Написать ей в социальных сетях или позвонить я не отважился, так что решил просто подождать у ее дома, должна же она выходить хоть иногда из него. И вот тогда я дол… Передо мной выскочил пешеход и я еле успел ударить по тормозам прямо перед ним. Автомобиль с визгом проехал метров 10 и остановился прямо перед замершим на месте человеком. Я выругался на него и поехал дальше, свернул во дворы и остановился прямо перед ее домом. Когда встречу ее, то оставлю машину здесь, не стану забирать, в таком состоянии я точно разобьюсь или собью кого-нибудь. Я отстегнулся, открыл дверь и сидя ждал. Сказать точнее, чем «ждал у моря погоды», наверное, и не скажешь. Так прошло несколько часов. Если я выезжал, когда только вечерело, то сейчас уже солнце окончательно закатилось за горизонт и даже последние сумерки пропали. По моему расчету, она все еще любит гулять на закате и может примерно в это время вернуться домой. Но ее не было. Честно говоря, я не знал, что делать, если она так и не появится. Ночевать здесь и ждать ее дальше? Подняться в подъезд и постучать в ее дверь? А может написать СМС? Я не знаю. Пока мне было достаточно просто ждать. Я просто ничего не делал и продолжал думать обо всем этом, потому что пока ты думаешь время летит быстрее, да и вообще жизнь не кажется такой уж скучной, нежели я просто сидел бы и смотрел в лобовое стекло, выискивая в тенях прохожих свою любовь. Не знаю, сколько это длилось, но я увидел ее. Я молча вышел из машины, даже не закрыл ее. Встретились мы возле подъездной двери. Она молча смотрела на меня. Мы молча смотрели друг на друга. Пауза затянулась. - Что тебе нужно? - Мне нужна ты. Она открыла дверь в подъезд и сразу же попыталась ее захлопнуть прямо передо мной, но я проскользнул внутрь. Она почти побежала и зашла в лифт, который стоял на первом этаже, а я медленно зашел в двери, которые еще не закрылись. Я хотел поговорить. Когда я вошел в лифт, я почувствовал слабость и туман в глазах. Все как будто бы поплыло вокруг, а я присел на корточки. Мне жутко хотелось прикрыть глаза хотя бы на секунду. Когда я их открыл, мы уже шли по темным улицам с бутылкой вина. Не помню, где мы ее взяли, но там уже почти ничего не осталось, и я кинул ее в стену. Она лопнула и разлетелась на целую тысячу кусочков, оставив красно пятно на кирпичах. - Если ты обманешь меня, то мое сердце разобьется также. Мы шли, держась за руки. Я чувствовал ее тепло, переливавшееся с ее кончиков пальцев на мои. Обычно у меня холодные руки, но сейчас они налились жаром. Принимая это тепло, я старался отдать ей в два раза больше. Волна нахлынула на меня и залила голову туманом. Я снова закрыл глаза. Я лежал у нее на коленях в своей квартире. Они были худыми, но очень мягкими. Но я не думал об этом. Я думал о том, как она нежно поглаживает мои волосы, пытается навить их на свой палец. Мне почему-то вспомнились стихи Есенина и стало даже немного грустно, хотя еще несколько часов назад я и мечтать не мог о таком развитии событий. Погрустнела и она. Я увидел, как стекает маленькая росинки, которую было едва видно в иллюминации подсветки ноутбука. Слеза оставляла за собой влажную дорожку. Дорожка была неровной, отклонялась по вполне естественной траектории. Я задумался. Мое размышление прервала она. - Мы не можем быть вместе. - Почему? - Я замужем. В комнате повисло молчание. В квартире повисло молчание. Во всем доме, округе, возможно во всей Вселенной. Никаких сверчков на фоне, пианиста с Титаника или другой киношной избитости. Мы просто молчали. - Я не смогу жить без тебя. - И я теперь тоже. Я хотел, чтобы все снова вокруг плыло. Чтобы я снова закрыл глаза и началось что-то новое. Лишь бы эта тишина закончилась. Но она не заканчивалась. Я продолжал лежать на ее коленях и смотрел в потолок. Я старался не смотреть на нее, но слышал, как она плачет. Невольно я перевел на ее взгляд и понял, что был неправ – ее лицо было каменным, на лице было две водяные дорожки, немного размывшейся косметики, но она не издавала не звука. Похоже, это плакал я. Я молча встал. Подошел к светильнику и включил его. Свет озарил не все комнату и был не очень-то и ярким, но все равно сильно ударил по привыкшим к мраку глазам. Я прищурился и подошел к шкафу. Немного порывшись внутри, я вытащил охотничье ружье и коробку с 10 патронами. Она не смотрела ни на меня, ни на ружье. Не говоря ни слова, я зарядил ружье двумя патронами, оно громко щелкнуло, и я положил его на диван рядом с Ней. Молчание прервала она. - Я боюсь ружья. - Значит, я принесу бритву. - Лучше таблетки. Я напряг все свои знания и притащил из аптечки смесь, от которой она бы умерла наиболее спокойно и тихо, насколько это возможно. Она молча взяла их и запила вином, оставшимся в бутылке. Странно, а мне казалось, что я ее разбил. Я взял ружье и попытался направить его себе в голову, но это было жутко неудобно. Я вертел его в руках, но либо не мог упереть дуло в подбородок или горло, чтобы оно не протыкало его, либо не мог достать до спускового крючка пальцами. Я был в глупом положении. - Ох, чтобы ты без меня делал, глупый. Она мягко взяла ружье из моих рук и направила на меня. Сначала она подняла его на уровень моего живота, потом на уровень груди и наконец остановилась на голове. Ее руки дрожали. - Стреляй. Я видел, как пот стекает с ее рук. Было чем-то похоже на слезы, но намного грустнее. Ее трясло. Вряд ли это таблетки так быстро подействовали. Она опустила палец на спусковой крючок, попыталась дернуть, но ничего не вышло. Она опустила второй, третий, ничего не выходило до тех пор, пока она не дернула чуть ли не всей ладонью. Бам. Выстрел оглушил тишину и развеял мглу вокруг. Я уже ничего не чувствовал. Последнее что я видел, как ее вырывало прямо рядом со мной. Все таблетки вышли наружу. Выходит, она меня обманула? Но ведь это я виноват. Опять. Ничего не понятно. Опять. Я погружался во тьму несмотря на то, что первые лучи солнца на рассвете уже заливали комнату.

***

Я все также лежал на койке. Консилиум, похоже, все закончил и вынес свое решение. Я услышал, как заплакала женщина в медицинском халате, но потом вновь вспомнил, что не мог услышать и почувствовал, как намокли бинты на лице. Это плакал я. Меня обманули. Или я обманул сам себя. Это уже неважно. Для меня больше ничего не важно.