Панацея

      Так как Томас провалил последнюю вылазку, запасы пополнить ему не удалось, так что лекарство всё вышло через три дня.       Как только это случилось, Ньют совсем замолчал и застыл. Не двигаясь, нахохлившись и завернувшись в одеяло, сидел у очага и смотрел в одну точку пустым, ничего не выражающим взглядом. Экономил силы. Томас знал, почему Ньют так себя ведёт, но всё равно было тоскливо видеть Ньюта таким — почти живым мертвецом. Видеть по его, Томаса, вине.       Есть Ньют отказывался, спать тоже, лишь тихо кашлял и изредка всхлипывал, и просил Томаса только не смотреть на него такого, не трогать и не жалеть. — Помоги мне… выйти на улицу, — это первое, что произнёс Ньют за три дня, запинаясь, останавливаясь и переводя дыхание после каждого слова.       Томас мысленно вздохнул и поморщился. Да, им оставалось только надеяться, что затмение наконец кончится, что они дотерпят до окончания этого кошмара. Безосновательно надеяться.       Нет, по-прежнему оставался один способ, который вроде бы мог облегчить жизнь им обоим — особенно Ньюту, — но Томас упрямо и даже как-то остервенело гнал от себя мысли о нём — и с каждым разом сделать это становилось труднее и труднее.       Допустим, просто на секунду допустим, что от крови действительно будет какой-то толк — раз тому эльфу она разгладила кожу, может, она и с остальным поможет. Может. А может быть, случится так, что Ньют, попробовав его крови, лишится рассудка. Бывают же медведи-людоеды, которым достаточно единожды задрать человека — и больше они и не посмотрят на другую пищу. Вдруг с Ньютом будет так же?       Одной только мысли о том, что в этих тёмных глазах может угаснуть разум, что они нальются кровью и воспалятся, что в Ньюте поселится непреодолимая жажда, было достаточно, чтобы начисто отбить у Томаса желание даже думать о таком способе решения их проблемы. Причём он даже не думал о том, что, возможно, подвергнет опасности себя — ведь он будет рядом с Ньютом, когда (если, никаких когда, чёрт бы тебя побрал!) тот обезумеет, поэтому, скорее всего, умрёт первым, — чтобы стало мучительно больно, достаточно было представить, как после его смерти, никем и ничем больше не сдерживаемый, Ньют отправляется в Торндор, убивая всех на своём пути. И как — очень логично и закономерно, — натыкается на стражников, которые расправляются с ним без колебаний и сожалений.       А может быть ещё хуже — хотя, казалось бы, куда уж хуже, — может быть, Томасу самому придётся его убить.       Всего один раз такая мысль пришла ему в голову, пришла во сне, разбудила его, и Томас, проснувшись, должен был с силой зажать рот руками, чтобы не разрыдаться, как младенец.       Никогда такого не произойдёт, Ньют, я клянусь тебе. Я не позволю этому случиться, — решил тогда Томас, и на какое-то время стало легче. А потом наступило утро, и Томас обнаружил на подушке Ньюта пятна крови. — Ньют, — вряд ли есть смысл следить за солнцем так пристально, вряд ли что-то изменится прямо у тебя на гла… — Не держи меня за идиота, — вполголоса оборвал его Ньют, будто услышав, о чём Томас думает. — Я ещё не сошёл с ума, не веди себя так, будто мне три года. Я просто хочу на улицу, — помолчал, закусив губу, и ещё тише добавил, — пожалуйста, Томас.       И Томас послушно поднялся из-за стола, взял Ньюта на руки и вынес на улицу, стараясь не обращать внимание на то, как холодили ему шею чужие тонкие пальцы. Опустил Ньюта под деревом и сам сел рядом.       Ньют запрокинул голову и уставился на солнце. Раньше и речи не было о том, чтобы смотреть на него вот так — прямо, открыто, беззащитно, потому что его лучи слепили и обжигали, заставляя жмуриться. Теперь это не составляло почти никакого труда — бледные алые блики не могли нанести глазам никакого вреда. Не ослепляли. Не грели. Солнце заалело три с половиной недели назад, и за это время Ньют будто промёрз насквозь — так истосковался по солнечному теплу.       И всё-таки, как бы неправильно всё ни выглядело, пурпурное солнце, изредка заслоняемое тонкими серыми, будто рябь на воде, облаками, притягивало взгляд. Вопиющее нарушение природного порядка вещей поражало своей абсурдностью и ею же завораживало и влекло. Оторваться было невозможно.       Даже не замечая этого, Ньют всё крепче обнимал себя руками, всё плотнее прижимался к Томасу в попытке согреться, и Томас обнимал его в ответ, а Ньют всё смотрел и смотрел на багровое, будто пульсирующее солнце, низко висящее над лесом, не в силах отвернуться, и оно отражалось в его глазах. А потом ему показалось, что солнце, как напившееся крови насекомое, наконец лопнуло и растеклось по небу бордовым заревом.       К горлу подкатила тошнота, и Ньюту захотелось закрыть глаза поскорее, чтобы не видеть этого отвращающего зрелища. Шатаясь, он попытался подняться на ноги и вздрогнул от неожиданности, когда кто-то взял его за руки и помог встать ровнее. Он совсем забыл о том, что всё ещё не один.       Ньют поднял на Томаса взгляд, будто только очнулся ото сна или вдруг вспомнил о его существовании, и они замерли так на пару мгновений. Ньют судорожно рассматривал его лицо, не понимая, чего боится и куда торопится, а Томас просто старался, чтобы как можно меньше боли за Ньюта отражалось в его глазах.       А потом Ньют внезапно захрипел, прижал руки ко рту и, согнувшись пополам, повалился вперёд. Томас подхватил его за плечи, попытался поставить на ноги, но они Ньюта не держали. Он рухнул обратно на землю, вцепился пальцами в траву и натужно закашлялся. — Чёрт, — Томас, закусив губу, в замешательстве наблюдал за ним, не зная, чем помочь, что предпринять и с чего начать. Ньюта трясло от сокрушительного кашля, он задыхался и захлёбывался, но остановиться не мог, словно должен был любой ценой избавиться от чего-то, что отравляло его изнутри. — Ньют, что мне сделать?!       Лечебное снадобье закончилось, и, конечно, глупо было надеяться, что Ньют протянет долго без него, но было страшно, что ему стало хуже так скоро.       Но, с другой стороны, разве у них был другой выход? Наведываться в деревню сейчас всё равно было нельзя.       Ньют с трудом поднял руку и попытался вытереть губы. — Я в порядке, — с этими словами у него изо рта выплеснулась кровавая пена. Ньют выгнулся, как собака, которая пытается отрыгнуть отравленное мясо, ещё отчаяннее вцепился в землю руками, вырывая пучки травы. Его нещадно трясло, вместе с надрывным кашлем у него с губ срывались кровавые капли, и никто из них не мог ничего сделать. Томас хотел было дать Ньюту снотворное, но тот, испытывая жгучую боль, всё равно оттолкнул его руку. «Нельзя, убери!» — и это была жестокая правда: если позволить Ньюту не чувствовать боль, то он перестанет сопротивляться, просто уснёт и не проснётся.       Через пару минут силы окончательно его оставили, он осел в руки Томаса и замер, будучи не в состоянии даже дрожать. Кашель сменился всхлипами, и Томас, прижимая Ньюта к груди, подумал, что больше не может такое выносить. Разве вот сейчас, в данное мгновение, они не достигли того самого «последнего момента»? — Ньют, — Томас осторожно погладил его по щеке, даже зная, что сейчас любое прикосновение приносит ему колючую боль. Стёр его слёзы — сейчас Томасу было необходимо, чтобы Ньют смог чётко его разглядеть. Поднял его лицо к себе за подбородок и продолжил, — сейчас я сделаю кое-что, что тебе не понравится. — Зачем? — слабо поинтересовался Ньют, узкими от боли зрачками провожая каждое его движение. — Это поможет тебе почувствовать себя лучше, обещаю, — нужно, чтобы Ньют поверил, потому что это действительно может показаться отвратительным, поэтому Томас старался говорить самым проникновенным тоном, на который был способен. — Я уверен, тебе это поможет.       С этими словами Томас вытащил из-за пояса нож. Багровое небо бликом отразилось на его лезвии, и Ньют, заметив клинок, слабо улыбнулся. Поднял на Томаса взгляд и попытался кивнуть. — Хорошо, — пусть будет так. Может, смерть действительно будет проще, чем то, что происходит сейчас. Томас сделает всё быстро, и это действительно ему поможет. — Спасибо, Томми.       Томас жалобно поморщился, услышав, как Ньют его назвал, и покрепче сжал рукоятку. Стиснул зубы и полоснул лезвием себе по ладони, оставив поперёк неё глубокий порез. Ньют уловил запах крови, но, не почувствовав боли, удивлённо распахнул глаза как раз в тот момент, чтобы увидеть, как Томас прижал кровоточащую ладонь к его губам. — Что ты делаешь?! — откуда у него силы взялись на это, неизвестно, но Ньют сумел не только яростно вскрикнуть, но и оттолкнуть от себя чужую руку. — Какого дьявола ты творишь?! — Ньют, пожалуйста, это правда может помочь! — чувствуя себя донельзя отвратительно, Томас прижал ладонь Ньюту ко рту, другой рукой удерживая его за затылок и не давая отстраниться.       Ньют ёрзал и выгибался у него в руках, как рыба, выброшенная на берег, пытался высвободиться из его цепкой хватки, но у него, конечно, не получалось. Томас, сжав зубы с такой силой, что сводило челюсти, продолжал вжимать ладонь Ньюту в лицо, пока у того не кончился воздух и он не был вынужден сделать глоток, затем ещё и ещё. Лицо его при этом приобрело поистине страшное выражение, и Томас не выдержал. Вот и всё. Только что он либо спас Ньюта, либо убил собственными руками. — Прости меня, Ньют, умоляю, прости меня! — брови Ньюта ещё суровее сошлись на переносице. — У меня не было другого выхода!       Ладонь жгло в месте пореза от изредка проходившегося по открытой ране языка, глаза Ньюта горели яростью, блестели почти так же, как до его болезни, но высвободиться из рук Томаса он не мог, как бы сильно ни цеплялся за его запястье. По его подбородку и пальцам бежали кровавые ручейки.       Томас уткнулся лицом Ньюту в волосы, чтобы спрятаться от его взгляда, и сам не заметил, как начал бормотать оправдания. — Ньют, я видел, как эльфы убивают людей ради их крови, видел, как им становится лучше, как затягивается и разглаживается их кожа, прошу, Ньют, поверь мне, — едва ли Ньют понимал всё, что он говорит, а даже если и понимал, то вряд ли верил. Томас и сам отчаянно старался поверить своим словам. — Тебе обязательно станет легче, я обещаю, пожалуйста, просто потерпи! — и, пожалуйста, не становись монстром...       Прошло совсем немного времени, и силы у Ньюта кончились. Он перестал сопротивляться, обмяк у Томаса на коленях, а его взгляд застыл, как будто помутнел. Томас отнял кровоточащую ладонь от его губ и торопливо забинтовал, одновременно пытаясь оценить его состояние. — Ньют? — Томас прислушался к его дыханию, нашёл пальцами пульс у него на шее и замер, высчитывая удары сердца. И с каждым таким ударом с его души срывался очередной почти невесомый камушек, принося едва заметное облегчение. Сердце Ньюта билось гораздо размереннее, спокойнее, не так часто и жёстко, как раньше, не так тяжело и натужно. Билось нормально.       Потом Ньют глубоко вздохнул и закрыл глаза, и по телу Томаса почти болезненной волной прошло облегчение. Он вытер ему кровь с лица, потом крепче прижал к груди и не заметил, как начал слегка раскачиваться, будто хотел убаюкать Ньюта, как ребёнка.

***

      Ньют пришёл в себя тихо и плавно, будто это ему совсем ничего не стоило, но не сразу решился открыть глаза, а прежде попытался оценить своё состояние. И чем больше так лежал, тем сильнее вздымалось у него в голове волнение.       Мышцы не ломило — во всём теле разливалась приятная пустота, и кроме неё он сейчас не ощущал больше ничего. В ушах не звенело звонко и пронизывающе. Сердце не бухало в груди кузнечным молотом, а ведь раньше от таких его ударов Ньюта всего трясло. Горло не жгло. Глаза не слезились.       Он настолько не верил в происходящее, что на мгновение даже подумал, что до сих пор спит — так странно было такое ощущать. Точнее, не ощущать. А потом он осознал, что ужасно хочет пить, разлепил губы и понял, что во рту до сих пор стоит солёный привкус крови. Вспомнил, что Томас с ним сделал, и его передёрнуло.        Он поспешно сел, думая, что его сейчас стошнит, но обошлось. Ньют провёл руками по лицу, с силой зажмурился, и в голове всплыло то несвязное объяснение происходящего. Кровь? Человеческая кровь тоже помогает? Но почему? Может, это всё-таки не из-за неё?       Может, затмение кончилось?       Ньют поднял голову, огляделся и, только уткнувшись взглядом в дощатый потолок, осознал, что уже не на улице. Ещё одного взгляда в сторону окна стало достаточно, чтобы понять, что наступила ночь. Ночь. Неважно, кончилось затмение или нет — солнце всё равно здесь ни при чём.       Значит, всё-таки кровь?       Только сейчас вспомнив всё чётче, Ньют поднял и поднёс к самому лицу руки, попытался в темноте разглядеть свои пальцы. На первый взгляд чистые, без кровавых потёков и пятен. Так же попытался ощупью исследовать своё лицо, и пришёл к выводу, что и с губ, и с щёк кровь ему заботливо вытерли. Нетрудно было догадаться, кто мог бы это сделать.       Ньют сел ровнее, снова огляделся, ища Томаса глазами, и тут же его увидел (даже удивился, как у него получилось не заметить его раньше). Тот лежал рядом с ним, обхватив себя руками за плечи, и, если бы Ньют сейчас лёг обратно, лицо Томаса оказалось бы как раз напротив его. Ньют уже собрался его разбудить, но прежде чем успел протянуть руку, Томас слегка повернул голову и что-то пробормотал сквозь сон.       При первых же неразборчивых словах Ньют ненадолго застыл, на мгновение не поверив своим ушам.       Томас всегда спал как-то неправильно, постоянно ворочался, иногда разговаривал во сне, пару раз даже пытался встать с кровати и выйти на улицу, так что Ньют был вынужден тщательно следить за тем, чтобы на ночь окна, двери и его руки не позволяли Томасу натворить глупостей. Однако с наступлением затмения ситуация немного поменялась — вероятно, из-за беспокойства за Ньюта, охоты и вылазок в Торндор Томас выматывался так сильно, что, когда такая возможность всё-таки представлялась, спал как убитый. Когда Ньют в первый раз стал свидетелем того, как Томас вырубился прямо посреди комнаты, то чуть не поседел от страха и волнения: Томас почти не дышал, не реагировал на слова и пощёчины, и поэтому Ньют несколько часов сидел рядом с ним, не решаясь отойти ни на минуту, не убирая руку с его шеи и слушая сердце — чтобы быть уверенным, что тот не умер. Это вообще каждый раз больше походило на обморок, чем на сон.       А сейчас он снова заговорил. — Томас, — Ньют едва успел тронуть его за плечо — тот вскинулся, подорвался с места, будто и не спал, и заозирался по сторонам. Наткнулся на взгляд Ньюта и замер. — Нам прямо сейчас нужно серьёзно поговорить.

***

      Ньют сидел, прислонившись спиной к изголовью кровати и обхватив колени руками, и обдумывал рассказанное Томасом. Тот сразу после того, как закончил свои торопливые сбивчивые объяснения, поднялся с места и ретировался к камину на другом конце комнаты. С нарочитым старанием принялся разжигать огонь, а Ньют, глядя на его сгорбленную спину, глубоко задумался. Эльф, убивший посудомойку в Торндоре, разговор с эльфами-заключёнными. Вроде всё складывалось, но… — Почему ты не рассказал мне сразу о том, что узнал? — хриплым от долгого молчания голосом поинтересовался Ньют, выныривая из задумчивости.       Томас — когда только успел вернуться, — вздрогнул рядом с ним, очнулся от оцепенения, с которым он ожидал от Ньюта реакции, и поёрзал на месте, прежде чем ответить. — Ты бы запретил мне даже думать об этом способе, — наконец отозвался он. — Я не должен был решать за тебя, я знаю, но мне не хватало смелости рассказать тебе. Я надеялся, что мне не понадобится использовать его, но вчера я просто не смог больше смотреть, как ты страдаешь. Если бы снадобье не… — Я понял, — коротко отозвался Ньют, и Томас послушно замолчал.       В следующий раз голос его прозвучал ещё жёстче и резче: — Как ты только мог такое сделать? — он повёл плечами, на секунду зажал пальцами переносицу. — А если бы я озверел? Если бы напал на тебя? Ты об этом подумал?! — с каждым словом Ньюту всё ярче открывались эти удручающие перспективы, становилось всё страшнее, и он злился и злился всё больше. — Как ты вообще собирался?!..       Злость схлынула так же быстро, как и взвилась, Ньюту достаточно было поднять на Томаса глаза и увидеть его лицо — бледное, виноватое и растерянное. Томас знал всё и без него. Он просто хотел помочь.       Ньют вдруг почувствовал себя скверно — будто только что поднял руку на ребёнка. Горло сдавило от внезапного чувства вины, он закусил губу и отвернулся от Томаса, снова уставившись в огонь.       Тишина в комнате прерывалась только треском дров в камине и приглушённым шелестом листвы: в какой момент Томас открыл окно, он не заметил, и теперь в комнату тянуло ненавязчивой ночной прохладой. Ньют всё так же сидел, глядя в огонь и размышляя над тем, что ему действительно больше не больно и не холодно, а Томас молчаливо изводился рядом с ним, не зная, о чём Ньют думает. — Ньют, я бы никогда с тобой так не поступил, — наконец не выдержал он. Его в целом разумные действия, когда он вливал в Ньюта свою кровь, ещё тогда казались ему чем-то ужасно неправильным, навевали мысли о насилии, о… надругательстве. Ньют ведь никогда не должен был познакомиться с такой его стороной — жёсткой, неумолимой, способной причинять боль и источать угрозу, — и поэтому когда ему пришлось познакомиться, это оставило осадок у Томаса на душе. Если Ньют перестанет ему доверять, будет понятно, но очень больно. — Никогда, клянусь, но я так боялся за твою жизнь, что просто не знал, что мне ещё сделать, я… — Как твоя рука? — вдруг спросил Ньют посреди предложения, будто совсем не слушал. Повернул голову, улёгся щекой на локти, и сбоку посмотрел на Томаса. Наткнулся на его ошарашенный взгляд и коротко, быстро, почти незаметно улыбнулся. — Давай, я посмотрю.       Томас помедлил пару секунд, затем протянул ему руку, и Ньют с готовностью потянулся к нему навстречу. Размотал ослабевшую повязку, расправил чужие пальцы у себя на ладони и принялся рассматривать глубокую рану. Молча, плавно и размеренно, и Томас невольно засмотрелся на его движения, такие нормальные, ничем не говорящие о том, что совсем недавно Ньют умирал.       Когда Ньют вдруг протянул к нему руку, Томас едва не отшатнулся. Замер, затаив дыхание, и едва заметно (и слегка расстроенно) выдохнул, когда Ньют полез ему за пояс и вытащил мешок с травами. Скользнул взглядом по Томасу и снова опустил голову, пряча глаза и продолжая работу. А Томас всё не мог оторваться от его лица.       Ньют заново перебинтовал ему руку, но и потом не отпустил её с колен, переплёл пальцы с пальцами Томаса и снова сел прямо. — Я на тебя не сержусь, — медленно, с расстановкой проговорил он. — Ты сделал то, что было необходимо, как и всегда делал, я не идиот и понимаю это. Ты должен навсегда запомнить, что я не боюсь и не ненавижу тебя. Иногда я задаюсь вопросом, чем я заслужил тебя такого, но никогда не нахожу ответа, кроме самого банального. Ну, ты и сам его знаешь.        Он коротко покосился на Томаса, вытянувшегося, застывшего рядом с ним и впитывавшего каждое его слово всем своим существом. — Ты напугал меня, это так, — Томас вздрогнул при этих словах и попытался высвободить руку, но Ньют с силой сжал его ладонь, удерживая на месте. — Но, во-первых, ты делаешь это уже не в первый раз, во-вторых, я пугал тебя гораздо чаще, а ещё я, наверное, просто задохнулся бы, не предприми ты хоть что-нибудь.       Голос Ньюта как-то незаметно скатился на тон ниже, стал глубже и насыщеннее. — Не держи это у себя на душе, — его пальцы поползли от ладони Томаса по запястью и вверх, дальше, по локтю на плечо. — Если я когда-нибудь и возненавижу тебя, то точно не за это. — Хорошо, — выдохнул Томас, еле слышно, еле заметно, и Ньют не расслышал бы его, если бы не подался к самому его лицу. А услышав, улыбнулся и прильнул ещё ближе, обвил его руками, укладывая руки Томаса себе на плечи и на талию, и поцеловал уже приоткрытые ему навстречу губы.       Горячий, гладкий, скользкий язык, встретившийся с его собственным, тёплые солоноватые губы, по сравнению с которыми язык казался ещё слаще и мягче. Жадно, но вместе с тем нежно, влажно, сочно и так чувственно, как они не целовались уже очень давно. — Ньют, — тяжело выдохнул Томас, когда тот оторвался от его губ и отправился исследовать языком его шею и ключицы, отодвигая и расстёгивая рубашку, оголяя кожу навстречу прохладному ночному воздуху и горячим губам. — Ньют!.. — Расслабься, — Ньют вдруг поднялся снова к его лицу, выпрямился, усаживаясь ему на колени и запуская руку Томасу за пояс. — Ты же позволишь мне отблагодарить тебя, да, большой парень? — с этими словами он скользнул пальцами по его напряжённому подрагивающему животу и обхватил чужую разгорячённую плоть. Томас коротко, жарко и по-прежнему почти неслышно охнул ему в ухо, его руки сильнее сжались у Ньюта на бёдрах, ложась в привычное положение, впиваясь в тёплое податливое тело.       У Ньюта по спине и плечам прокатывались мурашки, разбегаясь от бёдер и поясницы по всему его существу. Томас держался за него так крепко, что можно было прочувствовать его сердцебиение на своей коже, ускоряющее, распаляющееся, которое заставляло Ньюта самого вздрагивать и задерживать дыхание.       Ощущение пульсирующей скользящей плоти между пальцами, забытое, такое странное и возбуждающее, дающее чувство власти над другим человеком, который готов выгибаться, стонать и вздрагивать, послушно принимая каждое его прикосновение. Тихие чужие стоны, влажный шелест соприкасающейся кожи, тяжёлое дыхание смешивались в пространстве между ними, заглушая гудение огня в камине. — Ньют, — Томас едва нашёл в себе силы, чтобы открыть зажмуренные глаза и поднять на Ньюта взгляд. Каждое движение его ладони заставляло его вздрагивать и хватать воздух губами. — Ньют… я тебя… всегда буду защи… щать тебя. — Знаю, — Ньют снова коротко его поцеловал, одновременно ещё сильнее сжимая пальцы, двигаясь ещё резче и жёстче. Томас, уже не в состоянии прятать стоны за сомкнутым губами, тяжело дышал сквозь зубы, всё ещё пытаясь сдерживаться. Вдруг подался к Ньюту, ещё крепче сжал его в объятиях, сдавив его спину, поясницу, и Ньют сам коротко и звонко вскрикнул, когда рука Томаса вдруг легла ему на ягодицу и сжала сокрушительно и пронизывающе. Горячая будоражащая боль прошлась по всему его телу и собралась внизу живота пульсирующим комом.       Томас вдруг дёрнулся, попытался отодвинуть Ньюта от себя, предостерегающе что-то зашептал, но Ньют его проигнорировал. Притиснулся ещё ближе, удержал руку Томаса на себе, и после пары особенно жёстких движений Томас выгнулся и сквозь зубы простонал короткое ругательство. — Ньют, — он устало уткнулся ему в шею, тяжелым дыханием горяча ему кожу, и коротко и рвано ловил ртом воздух. Ньют улыбнулся ему в макушку. — А если такое всё-таки случится, какой мой поступок заставит тебя меня ненавидеть? — Твоя смерть, — не задумываясь, отозвался Ньют, и эти слова кольнули Томаса в самое сердце. — Если ты посмеешь бросить меня, я тебя прокляну.       Томас прильнул к его плечу, нашёл на ощупь его руку и переплёл свои пальцы с его — влажными, горячими, липкими. Ньют ласково привлёк его голову к своей груди, свободной рукой поглаживая по волосам, и, положив подбородок ему на затылок, тоже пытался отдышаться. Где-то на улице сердито закричала сова, от открытого окна тянуло холодом, а они вбирали сердцебиение и запах друг друга, восполняя голод, накопившийся за этот жуткий месяц. Самая тяжёлая ночь, наполненная жаром, лихорадкой и болью, казавшаяся до этого неимоверно длинной, не могла сравниться по длине с той, которая ожидала их сегодня.

Конец