Сбой системы

Он узнал о белках, жирах и углеводах раньше, чем кто бы то ни было в подлунном мире. Баланс всех элементов. Мы - то, что мы едим. Именно потому он и прожил так долго. Правильное питание. Знания, умножающие печали. Хитрость. Ум. Осторожность. Именно потому он стал тем, кто он есть. Величайшим волшебником всех времён и народов. Артур боготворит его. И Мерлин принимает его восхищение как данность. Он достоин любых почестей. Благодаря ему стоит Камелот, а страна вырвалась из дикости веков предшествующих к десятилетиям благоденствия и процветания. Белки, жиры и углеводы. Мытьё рук и восьмичасовой сон. Многозначительное пронизывающее молчание и туманные намёки. Остальное толпа допридумывает сама. А в его почтенном возрасте нужно лишь немного покоя. И держать спину в тепле. Ему сто одиннадцать. И он, несомненно, сочинит прекрасную легенду, когда придёт его время. Но пока не пришло. Правильный режим дня и питания нельзя недооценивать. Всё рушится в один миг. Священники толкуют о бесах и пугают адским пламенем. Мерлин мог бы рассказать им о других, более прозаических, причинах каждодневных глупостей людских. Теоретически, конечно. Он свободен от этого помешательства. Он умеет управлять собой. Режим дня. Здоровое питание и сон. Отлаженная система. Которая начинает сбоить, когда он падает в омут её колдовских глаз. Нимуэ, чертовка Нимуэ… С роскошными волосами, болотной зеленью глаз, звонким голосом, запахом корицы и имбиря. Восхитительно прекрасная и смелая. И кровь его оживает, как ток соков в дереве весной. Вот только дерево старо и согбенно, а она непростительно молода. В дни юности любовь виделась ему лишь докукой, отвлекающей от тайн светил и недр земных, хотя многие девы и женщины искали благосклонности его – он был привлекателен сочетанием ума и величия. Праздными ему казались любовные ухищрения и забавы. Доля его была высока. Он не любил и даже не спал с ними – к чему переводить нервы и время зря. Но теперь он смотрит на неё и думает – всё потому, что в глубине души я знал: ты придёшь. Та, которая стоит всех женщин мира. Нимуэ хохочет и сквернословит, как пьяный матрос, и знает кучу похабных песен. Бегает босая и лается с кухарками. Обрывает недозрелый крыжовник и лузгает семечки на крыльце. Смотрит на него зачарованно, открывая алый, как земляника, рот: - Господин, вы в самом деле будете меня учить? В его присутствии она робеет невероятно, не подозревая, что он, несмотря на всю свою мудрость, тоже объят робостью как пламенем адским. Робостью и вожделением. Потому как невозможно не вожделеть её ямочек на круглых румяных щеках, её пышных грудей и широких бёдер, её толстых кос и глубокого голоса, её полных рук и прохладных пальцев, её загорелых ног. Сбой системы. Сбой режима. Всего его привычного мира сбой. Кто ж знал-то? Кто ж пустил тебя в Камелот, глаза-омут? Он сокрушается и обнимает подушку бессонными ночами. Это как ветрянка, которой лучше бы переболеть в детстве. Сейчас он понимает это. Сейчас он допустил бы всех, алкавших его тела, до себя. Но их смех замер там, в его давно прошедшей юности. И лишь один смех, один образ тревожит его покой. Нимуэ. Нимуэ, Нимуэ, Нимуэ. Он преисполняется сначала любви, потом печали и быстро доходит до ненависти. Ко всем этим молодым рыцарям, пажам, оруженосцам. К любым лицам мужского пола от двенадцати до ста десяти. Ко всем, у кого есть шанс на её поцелуи и объятия. Она слишком молода, жива и прекрасна, чтобы спать одна. Ревниво подмечает он по утрам соломинки, запутавшиеся в каштановом море её волос, следы чьих-то поцелуев на щеках и шее. Ему она почтительно подносит горячее питьё и скамеечку для ног, следит, чтобы тёплый плащ всегда был наготове. Он безопасен как любой беззубый дед. В нём не разглядеть мужчину, которым он был когда-то. И ему горько, что она не знала его таким. И никогда уже не узнает. Поцелует, может, почтительно в щёку – хотя что за интерес целовать даже в щёку столетнего сморщенного старика? И он, конечно же, не будет просить. Не будет унижать их обоих. Иначе его птичка вспорхнёт с ветки и улетит. - Ваше питьё, господин. И он пьёт из её полных, загорелых, красивых рук. Пьёт покорно и не ропща. Потому что дни его молодости прошли. Ему не на что надеяться. Ему никогда не целовать её прекрасных губ и пышного тела, не знать её ласк. Она каждый день близко так, что его разум вопиёт об опасности. В его ли возрасте знавать такие потрясения? Ему уже сто двенадцать. И любовная лихорадка отнимает последние плодотворные годы его жизни – годы, когда бы он мог ещё послужить своему королю и человечеству, если б не томила его неизбывная тоска. Она так близко, что ему нипочём не дотянуться. Она так близко… …что однажды он решает сделать её ещё ближе. Он не был её первым мужчиной, ему наверняка не быть последним. Но в его власти сделать так, что любого она будет неизбежно сравнивать с ним. Даже когда он уйдёт навсегда. Он сделает так, что она не сможет его забыть. Его прозвали мудрейшим не зря. Мерлин разглядел, что ему было нужно, и за робостью её, и за грубостью. Разглядел и поймал. Потому как, чем ещё было ему её соблазнить, чем отвлечь от толп этих алчущих её близости юнцов? Ему всегда было чем очаровывать женщин. Потому что юность скоротечна, а мудрость нет. Мерлин вкрадчив и терпелив. Мерлин воркует над Нимуэ как голубь над голубкой. И она, эта полуграмотная девчонка, приехавшая в Камелот с богами забытых болот, наконец-то отдаётся ему. Он завладевает ею полностью. И этот миг сладок как яблоко с древа познания. Но кто из них Ева, а кто Адам, не разобрать. Оба достаточно ранены друг другом. Её румяные щёки бледнеют от ночных бдений, а пальцы пахнут отныне чернилами и пергаментом. Они спорят о светилах и законах, руде и гидравлике, стихосложении и консервации. Она теперь не поёт матросских песен и не дёргает подсолнечник, не ходит босиком и не отдаётся, кому пожелает, на сеновале. Её косы аккуратно обёрнуты вокруг головы, а маленькие ноги обуты в вызолоченные туфли. Её пальцы унизаны кольцами, а в риторике она превзошла своего учителя. И глаза-омуты всё так же гибельны для его сердца как в тот миг, когда он впервые увидел её. Но теперь она его. Навсегда и непреложно - только его. Сколько б мужчин ни было в её жизни. В её крови всегда будет течь он. В её снах и речах. В её поступках и памяти. Он ни разу не коснулся в поцелуе её губ. Ни разу не коснулся в объятии её плеч. Но он владел всем остальным, что она так щедро отдавала ему. И когда настанет его время, он уйдёт в небытие спокойно. Волшебник Мерлин владел прекраснейшей из женщин. Как и она владела им.