camera click

Дженни неподвижно лежит на кровати, зарывается в тёплое одеяло и смотрит в потолок. На улице лето, жара, июль, а в её душе — Гренландия, льды, снега. И Дженни ёжится, мёрзнет, прячет под тёплой кофтой свои холодные руки, обнимает себя, пытается согреться, ведь некому дарить тепло ей. Приходится вот так обхватывать себя, утешать, успокаиваться, произносить одними губами, что всё будет хорошо. А будет ли? Она этого не знает, но узнать хочет. Но пока только надеется. Надежда эта хрупкая — дотронься и разобьётся. Надежда эта — последнее, что у Ким есть. Взгляд натыкается на отражение в зеркале, и губы кривятся в болезненной ухмылке. Бледная, измученная голодом (ненужные цифры на весах виноваты), с синяками под глазами девушка. На голове — бардак. В голове — тоже. Тошнота подступает, и Дженни отворачивается — себя видеть больше не желает. Уже насмотрелась, да так насмотрелась, что каждый свой шрамик, каждую неровность, каждое несовершенство души и тела наизусть знает. Ненавидит так сильно, что и сделать с этим ничего не может. А что сделаешь? Полюбить себя — сложно, непосильно. Испытывать отвращение, ненависть — намного проще. Да, больнее, но проще. Неприятная слабость в мышцах не даёт покоя. Дженни лежит, но расслабиться не удаётся. Она напряжена. Тело напряжено. И так каждый день. Каждую минуту. Глубоко вздыхает, глаза прикрывает, челюсть сжимает. Сон не идёт. Ей не спится нормально вот уже год, а если заснуть удаётся, то видит странных существ. Это, кажется, люди, которые окружают её в реальности; только там, в том мире, они не скрывают того, что они — монстры. Вдруг температура повышается, и вот уже Ким горит огнём, копошится, запутывается в одеяле, сбрасывает с себя всё, остаётся только в пижамных штанах и топе. Её тело — пожар, однако внутри — сосульки. Она чувствует малый укол тревожности в груди. Это начинается вновь. Через пять минут руки будут дрожать, дыхание собьётся. Дженни это не впервой. Выучила наизусть. Таблетки, которые мама любезно ей купила, закончились. От них осталась только помятая синяя упаковка, что лежит на столе в куче тетрадей, сборников задач, книг, к которым Ким за последний год даже не прикасалась, но на новые карманные деньги тратит — надеется взяться за них завтра. Но наступит это другое завтра? Завтра, где она не чувствует этой уже хронической усталости? Дженни не уверенна. Она ни в чём больше не уверена. Хочется поплакаться кому-то в плечо, рассказать, как всё надоело, как она хотела лезвием по запястью провести, чтобы стало легче, и как страшно, что каждый день на предыдущий похож. И поплакаться есть кому. Но Ким боится, что людям этим слёзы её не нужны, что людям этим она сама не нужна, что общаются с ней — по привычке. По плохой привычке. Да и у них и без неё проблем хватает. Лучше сидеть в своей комнате, не выходить от туда, гладить любимую собаку и сжимать до белых костяшек подушку. Через год выпускные экзамены, и их-то Дженни чертовски боится. Но к ним не готовится, пусть и каждый день открывает учебники, просматривает, сдувает слои пыли. Она не может просто взять и сделать. Ей нужно к дело тщательно подготовиться и в итоге наплевать на него. Родные вздыхают — не понимают, что происходит, и от этого ещё хуже. Чувство вины поглощает. Но в чём она виновата? В своём эмоциональном выгорании? В том, что уже не может больше притворяться той милой и весёлой Джен-Джен? Девушка переводит взгляд на настенные часы. Скоро вечер — обычное время, когда она выходит прогуляться по городу, решить что-то поменять (решение это пустое, Дженни знает, не впервой такие мысли у неё). Она ворочается, одеяло на пол сбивает, на живот переворачивается — на спине лежать уже больно и тихо плачет. Подушка становится влажная, но Дженни всё равно — и на ней полежит. Она носиком хлюпает, шепчет, что это пройдёт, что она счастлива точно будет, обещает. А давать пустые обещания Ким любит. Тем более себе. Находится в этой комнате, в этом доме уже не может, поэтому резко встаёт, слёзы дрожащими руками вытирает. Она надевает первую попавшуюся кофту. Даже штаны не переодевает — кому она нужна? Город большой, всем плевать, кто как выглядит. Все уехали загород — по делам, поэтому квартиру закрывает и бежит на улицу. Там солнце палит, каждый человек под его лучами сгорает, но не Дженни. Эти льды, которые в душе у неё, растопить обычным летним солнышком невозможно. Тут нужен кто-то другой. Дженни не знает, куда идёт. Просто шаркает ножками и смотрит на землю, вдыхает сеульский воздух, и на мгновение всё в ней успокаивается. Но только на мгновение. Сейчас она пройдёт шагов пять и всё вернётся вновь. Она проходит мост и вдруг останавливается. Смотрит вдаль, и обжигающее всё нутро желание разливается в ней. Желание это выполнить просто, но что будет потом? Вот она спрыгнет, утонет. И? Может быть, будет даже хуже, чем есть сейчас. Поэтому Дженни хмыкает, болезненно улыбается и делает шаг, потом второй; срывается и бежит вперёд, подальше от этих мыслей, желаний, необдуманных решений; бежит, бежит, задыхается и останавливается. Отдышаться пытается. Смотрит вокруг себя и не понимает, где она. Какой-то парк. Красивый парк. И людей так мало. То, что нужно Дженни. Садится на ближайшую лавочку и глубоко дышит. Пробежка внезапная воздух из неё выбил. А наполнить им лёгкие трудно. Но вот становится легче. Бок слегка покалывает, и Дженни даёт себе честное слово, что больше так не будет (и это обещание пустое). Ким оглядывается. Люди заняты своими делами; все одинокие, прямо как она. Но они отличаются от неё. Они почему-то полны радости, надежд. По ним видно. Они будто сияют, да так сияют, что девушка, глядя на них, слепнет. И завидует им. Тоже так хочет. Но не может. Перегорела. Жара понемногу спадает, ветер деревья колышет, и Дженни искренне не понимает, почему не нашла это место раньше. Здесь так хорошо, так освежающе и так спокойно. Нет ненужного шума, нет ненужных криков, нет ненужных людей. Всё как надо. Всё как должно быть. Дженни ещё какое-то время сидит, а потом подрывается и ходит по парку, разглядывает его, подмечает хорошие уединённые места. И вдруг она заходит по тропинке за кусты. Перед ней озеро, лавочка и цветы. Кажется, что это сон, потому что не бывает так красиво, по крайней мере Ким думала, что не бывает. Она присаживает на край лавочки и смотрит на воду. Мимо неё проплывают утки, и Дженни вздрагивает. Они так дружно плывут друг за другом, не отставая. Сзади слышится какой-то шелест, непонятный шорох, но девушка на это внимание не обращает. Она пораженно, очарована видом, что предстал перед ней. Слышится щелчок камеры. Дженни оборачивается и видит перед собой девушку. Та на неё смотрит, улыбается и фотографирует снова. Дженни ничего не понимает. Она вопросительно смотрит на загадочную незнакомку. Вновь слышится звуки камеры. - Ты красивая, — прилетает Ким, и она чуть не валится на землю. — Можешь ещё так посидеть? Дженни молча поворачивается к озеру, удивлённо смотрит на небо, приоткрыв рот. - Нет-нет, — девушка копошится, машет руками. — Так не пойдёт. Забудь, что я здесь есть. Просто забудь про меня. Ты одна. Хорошо? Ким кивает, собирается с мыслями, пытается не обращать на щёлканье камеры. И у неё это даже выходит. - Прирождённая модель, — говорит девушка, и Дженни не сдерживает своей улыбки. — Вау! — Восхищённо добавляет девушка. Дженни ещё сильнее улыбается, когда слышит комплименты в свой адрес. - О боже! Да я в музее! Только посмотрите на этот шедевр, — и Ким смеётся радостно, громко, на девушку смотрит, которая тоже начинает хихикать, но камеру не отпускает — фотографирует и фотографирует. Дженни не знает, сколько времени была моделью этой милой незнакомки, но уже начинало темнеть. Теперь было слышно, как ветер колыхает листочки деревьев, как шумит под ногами трава. Девушка села рядом с Ким. Она опустила свою камеру и просто сидела, качая ногами. - Наверное, повторяюсь, но ты прекрасна. Тебе кто-нибудь это говорил? Дженни покачала головой: - Ты первая. - Это радует и огорчает одновременно. Между ними воцарилось молчание. Но неловкое. Комфортное для обеих. Девушка решилась его нарушить: - Неужели тебя окружают одни дураки, которые не замечают такую очаровашку? - Не знаю даже, — пожала плечами Дженни. - Ты выглядишь не очень. Ким усмехнулась: - Ты только что говорила мне, что я очаровашка. Девушка ахнула и закачала головой. - Я… Ты неправильно меня поняла, — девушка рассмеялась, потом замолчала на время и продолжила разговор. — Наверное, это не моё дело, но ты выглядишь несчастной. Мы можем поговорить об этом, если хочешь. Я понимаю, для тебя, наверное, это странно, что незнакомая тебе девушка просит рассказать что-то личное, но ты можешь мне доверять. Правда. Дженни внимательно её слушала. Ей всегда проще было рассказать обо всём незнакомому человеку, чем близкому, с которым прошли столько всего. Поэтому, не раздумывая, она начала говорить: - Чувствую себя дерьмом. Всё идёт по одному месту, честно, — Ким усмехается. — Я ничего не хочу. Точнее я ничего не могу. Мне плохо. Морально плохо. Я устала. Сильно устала. Недавно хотела резаться, думала, что поможет, но пересилила себя. Откуда знаю, что поможет? Откуда? Я полное разочарование. Для семьи. Для друзей. Для себя. Я… Крепкие объятия не дали ей договорить. Девушка сжала её, заставила уткнуться в ключицу и вдыхать запах шоколада. Дженни разрыдалась на её плече, чувствуя нежные поглаживания по спине и шёпот: - Всё будет хорошо. Сейчас плохо, но потом… - Не будет, — перебила Ким и уткнулась в девушку сильнее. — Почему ты так говоришь? Ты же не знаешь, что будет потом… - Знаю. Ты будешь счастлива. Вот увидишь. Через день, неделю, месяц, год — неважно. Ты будешь счастлива. Всё будет хорошо. Я обещаю. - Правда? - Правда, — и нежный поцелуй в макушку. Дженни от него ещё сильнее рыдает, захлёбывается в слезах. Они так бы и сидели, если бы Ким не позвонила мама с вопросами, где она и скоро ли придёт. Дженни нелепо встаёт, мнётся на одном месте, на девушку смотрит. Та встаёт, взгляд от Ким не отводит, тоже чего-то ждёт, но потом подходит и крепко обнимает вновь. У Дженни кости хрустят, но в ответ так же сильно обнимает, тело к себе прижимает и опять запах шоколада вздыхает. - Лалиса. Дженни подняла голову, не понимая незнакомку. От такой милой Ким девушка заулыбалась. - Меня зовут Лалиса. Но ты можешь звать меня на свидание, — и подмигнула, и тут же рассмеялась, лицезрея красную, как рак, Дженни.

***

- Стой на месте, — Лиса с упрёком смотрит на свою девушку: пытается её сфотографировать, но она лишь хихикает, дразнит. Дженни радостно смеётся, держит в руках ненужную в будущем бумажку об окончании школы с отличием и показывает Лалисе язык. - Ты бяка, — Манобан надувает губы и демонстративно отворачивается. Теперь смех Ким слышен на весь Сеул. - Ну, Лили, прости меня. Всё. Я успокоилась. - Точно? — недоверчиво щурится Лиса. - Точно, — Дженни улыбается, держится, смотрит на девушку с нескрываемой любовью, а потом лопается и смеётся, что аж за живот хватается, к земле гнётся. - Дженни! — возмущается Манобан, но тоже не сдерживается и подключается к Ким. В этот вечер Манобан всё же удаётся запечатлеть свою девушку на камеру.

***

- Вся твоя плёнка забита мной. Разве так можно? — надувая губки, шепчет Дженни и вырисовывает на груди Лисы причудливые узоры. Они лежат на кровати в квартире Манобан голые, счастливые; обсуждают планы на будущее. Лиса в себя Ким вжимает, целует каждый миллиметр такого любимого личика, не пропускает мягкие губы — целует и их, сминает так нежно, боится навредить. Дженни отвечает с таким отчаянием, будто бы поцелуи Лалисы — это единственное, что имеет для неё смысл. На самом деле — да. Поцелуи Лисы — это всё, что нужно ей. Объятия Лисы, её шутки, хриплый голос. Сама Лиса — это всё, в чём она нуждается. - Я хочу, чтобы вся наша квартира была увешена твоими фотографиями, — говорит Лиса, чмокая Ким в ушко. Дженни улыбается, и у Манобан всё внутри замирает. А потом непонимающе смотрит на девушку. - Наша? Лиса кивает, смущается. - Переезжай ко мне. Ким в шоке заглядывает в глаза Лисы, но вновь целует её, глубоко, языком касается языка, пальцы переплетает, руку девушки сжимает. Та что-то мычит. - Я так тебе надоем скоро, — говорит Дженни, когда поцелуй разрывает. А Лиса от потери таких любимых губ стонет, тянется, хочет прикоснуться ещё и ещё. Но Ким не даёт, отворачивается, удерживает руками свою девушку. Лиса сдаётся и падает прямо на Дженни, лежит так, а потом вновь тянется за поцелуем. И получает его. Она всё всегда получает. Потому что Дженни готова мир к ногам её склонить, сделать всё, чтобы Лиса широко улыбалась. С Лалисой всё аналогично. Они созданы друг для друга, они утопают, теряются, забываются и каждый день влюбляются. - Ты у меня такая глупая, — Манобан на Ким смотрит с любовью, с заботой, целует ещё раз. — Ты никогда мне не надоешь. Не в этой жизни. И Дженни ей верит, потому что Лиса тут же встаёт, голышом куда-то бежит, возвращается и протягивает серебряное колечко (знает, что её девочка больше серебро любит), глазами своими большими вопросительно смотрит и ждёт. Оглушающая тишина давит. У Ким мысли в голове со скоростью света проносятся, что ухватиться невозможно. Слёзы сами льются. Лиса ждёт, у самой глазки блестят. Она уже начинает качать головой и опускать руку с кольцом, как Дженни к ней подрывается, в крепкие объятия затягивает. С губ срывается тысячное «Да». Лалиса кольцо на палец надевает, а на ушко шепчет: — Миссис Манобан, я люблю Вас. И начинает зацеловывать лицо, спускается ниже и ниже, а Дженни теперь убеждается, что вообще-то Лиса была права, когда говорила, что всё будет хорошо.