Профессиональное обучение/formation professionnelle

Саито видит его сразу. Еще в такси испепеляет глазами незваного гостя, мирно сидящего у подъезда и явно ждущего ее. Водитель, пожилой аджосси, тут же улавливает перемену настроения молодой женщины, спрашивает, нужна ли помощь. — Нет, все в порядке, — уверяет его Эри, искренне надеясь, что так и есть. — Молодость на то и дана, агасси, ради таких вот поступков. — Поступков? — Ну, твой рыцарь тебя в темноте ждет, от ёбосан охраняет, — с улыбкой отзывается таксист. Эри заторможено кивает. Не рыцарь, нет, принц с замашками викторианских королей. — Что ты тут делаешь? — она старается сохранить спокойствие в голосе, доброжелательность даже, да трескается все это, стоит ее студенту поднять на нее уставший взгляд. — Ты пропала с вечеринки, и мне пришлось почувствовать, каково это, быть сталкером. — Ах, бедняжка, — наигранное сочувствие шипит в воздухе похуже колы с ментосом. — Спасибо, преподаватель Саито, за оцененный труд. — Я не просила. — Не всегда обязательно просить помощи, представляешь? — отзывается Хван настолько усталым голосом, что преподаватель невольно присаживается рядом. — Иногда стоит ее просто и без лишних слов принять. Они замолкают. Хенджин сосредоточен на своих пальцах, будто считает их наличие, и Эри украдкой наблюдает за этим. В желтом свете фонаря мужское лицо подсвечивается золотом, накладывает тенью усталость и смирение. Но он все также притягателен: от острого подбородка до точки-родинки под левым глазом. — Знаешь, в японской мифологии есть легенда, что родинки на человеческом теле символизируют место, куда любимый человек в прошлой жизни чаще всего тебя целовал. Но вот что странно, у малого количество населения родинка есть на губах. — Красивая легенда, у Джисона родинка в подмышке, расскажи это ему, — откликается с серьезным видом Хван, переводя взгляд на Саито. Секунда. Она не выдерживает первой. Фыркает и смеется, прикрывая рот, слыша, как рядом также не выдерживает Хенджин. Это длится недолго, пару свободных от предрассудков секунд. — Мама говорила, что родинка под левым глазом знак безграничной чувственности, — сквозь смех фыркает Хван, утирая уголки глаза от выступивших слез. — И что-то как-то не срослось. — Может еще чакру нужную не открыл? — с тихим смехом интересуется Эри, чуть склоняя голову. — Ах, да, точно, пойду обставлю комнату по фэншую и погадаю на таро. — Так ты скептик? Хенджин передергивает плечами. Улыбка постепенно забивается обратно, отчего он тихо вздыхает. — В детстве я был болезненным ребенком и мама, отчаявшись, прошла многих знахарок, — его передергивает от неприятных воспоминаний весьма ощутимо. — Все они говорили, что я не доживу до одиннадцати. Потом каждая сказала, что умру в шестнадцать. — А доктора? — Саито хмурится, чего она точно не ожидала от вечера, так откровений. — То же самое, — смеется надрывно Хван. — Так что кое какие мои мечты накрылись медным тазом. — И о чем ты мечтал? Стать айдолом? — пальцем в небо тыкает Эри. — Нет, подожди, я угадаю. Хенджин послушно слушает. Саито ловит на себе его взгляд, пару секунд смотрит в глаза, прежде чем выдать короткое и емкое: — Спасателем. Он смеется. Качает обреченно головой, когда Эри показательно разочаровывается, называя еще профессии актера, модели и циркача. — Да все тривиально достаточно, — как-то смущается студент, поджимая одну ногу под себя. — Танцором. Профессиональным, таким, чтоб в «Одном миллионе» выступать, ставить хорео для артистов. — Так ты же танцуешь, — напоминает Эри, удивляясь. — Не так, как хотел бы. Может, когда-нибудь, отойдя от всего этого, я буду преподавать танцы и… Хенджин осекается. Поджимает губы, глотая непролитые слова и надежды, которые вдруг легко и просто вырвались. — Я не хотела быть педагогом, — честностью откликается Эри, замечая изменения. — Никогда не хотела. Мой папа был преподавателем литературы в старшей школе. А мама переводчиком, хорошим, кстати говоря. Научила меня французскому. — Так у тебя родители во Франции? — ловит отзвук чего-то печального Хван, понимая, что близкие люди далеко от нее. — Нет, они погибли в аварии, папа не справился с управлением и они вылетели в реку. Саито замирает. Улыбается, когда Хенджин говорит, что не хотел напоминать, но отмахивается. — Мне было восемь, я их уже почти и не помню, — отзывается преподаватель, на секунду устремляя взор куда-то верх, куда обычно смотрят на звезды. Огни города полностью поглощают все чужеродное этой планете. — Еще в детстве я хотел стать Черепашкой-Ниндзя, — выдает в пустоту Хван, отвлекая от странных мыслей о душе. — Леонардо? — вспоминает Эри старых добрых персонажей. — Не-ет, Микеланджело, — тут же отрубает Хван, и преподаватель вспоминает, что этот герой был самым веселым из четверки. — Точно-точно, он же нунчаками крутит… — Он чертов гений, поверь, — усмехается Хенджин и на полном серьезе пересказывает события нескольких историй о персонаже. Саито слушает молча, затаив дыхание. Увлеченный, Хван не замечает острого взгляда и мысли, что бьются в голове преподавателя. Эри и сама пытается изо всех сил убрать лишние предположения, наслаждаться моментами, долгими и смешными, потому что пересказ удается на славу. Плавно разговор перетекает от Черепашек к Шрэку, затем Хаммербою, каким-то образом петляет между историей Кореи и прочитанным в далеком детстве Экзюпери. — Я хотела стать летчицей, — смеется Эри, вспоминая детские мечты. — Летать между скалами и делать мертвые петли. О, я прочитала много об этом, но светило мне только стать стюардессой. — Из тебя бы получился замечательный летчик, — уверяет Хенджин честно. — Такие виражи крутишь, мы с преподавателем Баном… Он осекается. Понимает, что сказал лишнего, потому что Эри шепчет фамилию своего друга и удивленно округляет глаза. — Чан что, в курсе, что ты здесь? — Эри… — Да черт возьми, студент Хван, — Саито глубоко выдыхает, закрывая глаза. — Ты словно издеваешься. — Я волновался и подошел к нему. — Волновался? — Почему тебя это удивляет? — искренне недоумевает Хенджин, хмуря брови. — Я могу волноваться за других людей, представляешь? Эри замолкает. Обдает ледяным равнодушием прежде, чем подняться и отряхнуть невидимые пылинки с платья. — Спасибо за это, я оценила, — ее голос глубоко леденеет в груди, становится рваным, ровным. — Но более я прошу вас, студент Хван, не приходить на порог моего дома. — Формально мы не на… — Формально ты мой студент, а я твой преподаватель и прошу больше не забывать об этом. Хенджин тоже встает. Возвышается, разглядывая чужое лицо требовательно и жадно. — Проблема только в этом, верно? У тебя что, пунктик на возраст? — Нет. — Тогда в чем… — В том, студент Хван, — она не повышает голос, все также убийственно ровный, — что мне неприятно, стыдно и аморально касаться тебя. И каждый раз я корю себя так, словно убила человека. Снова и снова. Хенджин отступает. Прячет взгляд куда-то под ноги, кивая мелко и, на удивление, понятливо. — Слушай, я, — начинает Хван, но его прерывают. Саито желает спокойной доброй ночи. Не просит, требует, чтобы он не приходил более. Заставляет согласиться с собой, вырвать мелкий короткий кивок. Уходит она также быстро. Не оборачивается, держит спину прямо, и даже уже дома, глядя на себя в зеркало, не может расслабиться. Пару таблеток помогает ей заснуть, провалиться в судорожный сон, в котором она видит себя. Снова студентка Саито с непослушными черными вихрами и в короткой юбке, со счастливой улыбкой в душе, она видит как Пуонг рядом читает чертового Экзюпери и рассказывает, рассказывает, рассказывает, пока алая полоса не сдавливает ее шею, ломает жизнь простым цветастым шарфом. Эри просыпается с головной болью.

***

— Как ваши успехи, госпожа Саито? Голос профессора Кима раздается откуда-то сверху, заставляя Эри вздрогнуть всем телом и вжаться в удобное кресло. Заместитель ректора университета достаточно редко заходит в обеденный перерыв к ним, почти не мелькает перед глазами, а тут вот стоит рядом, давит своим идеально отглаженным серым костюмом, сливающимся по цвету с небом за окном. — Спасибо, профессор Ким, очень хорошо, — выдавливает из себя Эри слова так же, как и льстивую улыбку. — Адаптировались? — уточняет профессор, пряча руки в карманах пиджака. — Да, спасибо, все прошло успешно. Саито невольно кидает взгляд на не менее удивленного Бана, сидящего аккурат напротив нее. Он тоже перестает есть и внимательно слушает диалог, почти незаметно пожимая плечами на вопросительный взгляд Эри. — Тогда вы предоставите сегодня список студентов? Бам. Эри старается не хлопать глазами, как последняя дура, но на лице отражается явно именно это выражение. — Список на участие в конкурсе между университетов. По иностранным языкам, — благодушно уточняет господин Ким, замечая переглядки молодых преподавателей. — Вы ведь помните? — Я? — Преподаватель Бан сдал еще неделю назад, — кивает он парню, и тот, кажется, готов провалиться в диван. — А разве это не для факультатива по-английскому? — все же уточняет Чан, стараясь не выглядеть придурком. — Для всех языков, — все еще ровным тоном высказывается профессор, снова устремляя свое внимание на преподавательницу. Саито кивает. Скидывает с себя растерянность, пока в голове оглушительно звенят тарелочки. — Сегодня на вашем столе будет список, профессор Ким, — улыбается Эри, все же поднимаясь со своего места. Кланяется, когда видит одобрение на лице того, кто принял ее на работу. А когда господин Ким отходит, вопросительно глядит исключительно на Чана. — Предатель. — Да я не знал! — Все равно предатель, — фыркает девушка, сжимая двумя пальцами переносицу. — Какие условия конкурса? — Да бредовые, не заморачивайся, — успокаивает Чан. — Там три этапа, кажется. Четверо одаренных студентов, обычно старших курсов, сидят за партами и угадывают слова или составляют с ними предложения в тему. — И все? — Он чисто показать, что Национальный может всех и все, — отмахивается Бан, снова принимаясь за еду. — Правда, последний конкурс классный, на логику. Всегда смеялся с моих идиотов, там нужно загадку угадать, но подбирают так… — Бан, у меня студентов раз-два, да и знания у них не вот прям. — Выбери кого постарше, пусть вертятся. За зачет согласятся, — уверяет Чан, с пониманием кивая. Эри выдыхает. Быстро доедает, чтобы успеть на урок к старшему курсу, но там ее ждет большое разочарование. — Мы не будем позориться перед всем Сеулом, — с улыбкой отказывается Джисон, когда Саито объявляет эту замечательную новость. — Это конкурс… — Это бред, полнейший, — поддерживает Джису, и она во главе своей свиты выходит из кабинета. Урок окончен, студенты вправе покидать аудиторию, но не такого точно ожидала Эри. — Феликс? — обращается она будто к последней надежде. — Простите, преподаватель, я уже обещал преподавателю Бану выступить от имени нашего университета, — Ли тоже разворачивается и медленно, задом, отступает к выходу. — Сынмин? — Я не против, — сдается парень, неловко переступая с ноги на ногу. — Но только за зачет. — Отлично, будет тебе зачет. И тебе, Хан, если пойдешь. — Я лучше спою Пиаф, — усмехается студент, закидывая рюкзак на плечо. — Выберу опозориться перед вами, а не перед половиной Сеула. — А вдруг мы выиграем? — Вы наивная, — усмехается Джисон, приговором качая головой. — Дело не в вас, преподаватель, дело в самом конкурсе. Он отстойный. Эри так и замолкает. В ее время такое не проводилось, ввели оказывается три года назад, укреплять связи между университетами. Да только привело это к другим, плачевным последствиям. — Ладно, обращусь к младшей группе, — фыркает Саито, усаживаясь обратно в кресло. — Ага, удачи, — на манер преподавательницы также фырчит Хан, замирая у выхода и пропуская вперед себя Сынмина. Топчется на месте, решается на что-то, и только когда Саито говорит ему уже прекратить, подходит ближе. — Я могу вам посоветовать пару человек. — В эту пару будет входить твой друг Хван Хенджин? — Он хорош в языках, — отзывается Джисон. — Может, он вам и поможет. — Но лучше бы ты согласился, — качает головой Эри, принимая точно решения о том, что звать в команду Хвана не будет. — Я, может, и подумаю, — обещает Хан, замирая. — Но это только конкурс, так что… — Мне надо сдать ваши имена сегодня профессору Киму, я не переживаю за конкурс. Хан понимающе кивает. Расплывается в улыбке, поправляя уверенным движением лямку рюкзака. — Когда конкурс? — В четверг. — Идет, — улыбается Джисон, щуря глаза. — Но тогда Пиаф поете вы, договорились?