Каждый шрамом на запястье остался.

Серость и влажность наполняли собой не только улицу, но и все комнаты. Когда Серёжа впервые ступил на порог приюта, то не смог поверить, что это место кто-то вскользь назвал «его новым домом» — промозглое, сырое и неуютное здание едва ли приглашало пройти внутрь, не то что остаться. Ему пять… или шесть? Спустя столько лет, мысленно возвращаясь назад в прошлое, он точно не помнит когда и как оказался сиротой. Знает наверняка, что когда-то у него были родители, но язык не поворачивается назвать тех людей семьёй, потому как спустя всё те же года семья у него совершенно иная. В памяти почти ничего не сохранилось (или было вытеснено намеренно): ярким пятном остались только длинные катшановые волосы женщины, бравшей его на руки время от времени. Что-то большее Разумовский вспомнить и не пытается — не имеет значения кем он был когда-то. Вещей у него немного: собранная чужими руками одежда в рюкзаке и альбом с мелками, выхваченные из старой квартиры в самый последний момент, всё мятое из-за спешки и неосторожной транспортировки. Женщина, высокая и тучная, почти тащит его за руку через всё здание в, как ему тогда кажется, огромный зал с множеством кроватей, жестом указывает на ту, что теперь принадлежит ему и бормочет что-то в духе «добро пожаловать». Серёжа аккуратно садится на край, прижимая к себе пожитки, и кожей ладоней чувствует, что покрывало под ними тоже будто сырое. Оглядывает по сторонам. Запускает руку под одеяло — оно холодное и влажное. Неуютно. Мёрзло и мерзко. Рот наполняется противным уксусным привкусом, а живот скручивает доселе неизведанное чувство — страх. Что теперь будет с ним и его жизнью? Всё тепло осталось там, где-то за хлопком двери машины, в которой его привезли, а сам он растрёпанный и слишком маленький для этого мира. И даже для этого приюта. *** Кровати рядом с Серёжей пустуют: никто не хочет находиться там по ночам, когда мальчика съедают кошмары. Днём другие дети также стараются его избегать, а когда начинается школа, то он всегда кочует только по задним партам, закрываясь от внешнего мира отросшей рыжей копной. Разумовский находит для себя всего лишь одно отвлекающие занятие — рисование. Образы, такие спутанные и тёмные, терзающие его, стоит только отдаться ночной дрёме, собираются пятнами масляной пастели на бумаге. Штрихи рваные и резкие, но, в отличии от сверстников, Серёжа точно уверен в том, что хочет изобразить, хоть конечная картинка и ускользает всегда в момент, когда кончик мелка касается поверхности листа. Пальцы на несколько секунд заходятся дрожью от захлестнувшего разочарования — он опять его упустил. Зная, что кошмар повторится и останется абсолютно несформулированным на утро, Серёжа начинает злиться. В его голове рой мыслей и вопросов, но задавать он не решается ни один: учителя называют его странным за каждую предпринятую попытку и смотрят, как на прокажённого. «Как устроена внутри кошка?» Ему всего семь, но… его почти бьют по губам за невинное изречение. С тех пор он только отвечает. А одноклассники, хоть и приютские, как и он, не проявляют ни сочувствия, ни понимания. Его ненавидят за то, что он мешает другим спать, за то, что он всегда знает материал на уроках и за то, что его волосы выделяют все редко заглядывающие в учреждение чужаки. Инаковость всегда была наказуемой. Неудивительно, что первый в своей жизни удар он получает от сверстника. Боль ещё долго преследует его: Серёжа привык подпирать кулачками лицо, а расквашенная скула ноет от любого неосторожного прикосновения хоть руки, хоть подушки. Он так и не узнал за что его били. Предметы в школе не вызывают у него проблем, а вот подстроиться под ход мыслей окружающих — да. Тогда же Разумовский окончательно убеждается в том, что жить ему будет тяжело. Но, от своего не отступается — продолжает прилежно учиться и рисовать спутанные, пугающие случайных посторонних картинки. *** Второй класс. Восемь лет. Друзей у него как не было, так и нет. Да никто и не горит желанием возиться с ним больше положенного: и учителя, и дети укоренились во мнении, что Разумовский ненормальный и странный. А таких, раз изолировать не получается, приходится как можно сильнее игнорировать. Хотя, такого мнения придерживаются не все — часто Серёжу задирают ребята из параллели, потому он привык наблюдать за заживающими ссадинами и синяками на своём худощавом теле. «Рыжий, рыжий, конопатый…» Во снах обязательно на всех найдётся расправа. Разумовский знает наверняка — после каждого удара в реальности, в кошмарах Он разделается с одним из обидчиков по своему. В этот раз, лопатой. За прошедший год сны обрели чёткую форму и даже тело, молчаливое и деятельное, в отличии от него самого — маленький Серёжа неустанно кричит и бьётся, каждый раз путаясь в мокрых от пота простынях. Ему не нравится видеть чужую кровь на своих руках, пусть это и оставалось только в голове. Прошёл год с первой ночи, полной ужаса и непонимания. И чем дальше, тем страшнее становилось, потому Разумовский продолжает рисовать отчаянно и неустанно, как только находится возможность, надеясь заключить треклятый образ в бумаге так, чтобы в голове он ютиться перестал. *** «Сегодня к нам присоединится новенький. Будьте с ним поласковее». Серёжа ёжится, а затем нервно заправляет длинные пряди за уши, чтобы не лезли в глаза. Новый человек значил только одно — неприятности. Он, как и все предыдущие, обязательно вольётся в коллектив, но «поласковее» точно никто с ним не будет — не то место. А если станет здесь своим, то вскоре обязательно начнёт презирать и Разумовского. Мальчик тяжело вздыхает. В класс заходит парень — темноволосый и на вид суровый, будто серьёзный не по годам. Серёжа отмечает, что идёт он уверенно и думает про себя, что такому в приюте будет легче, чем ему. Разумовскому же на прошлой неделе опять прилетело, да ещё и почти в глаз: фингал теперь сиял на бледной коже, даже когда тот прятался за рыжими волосами. А сейчас так и подавно сверкал в полную силу прямо навстречу карим глазам новенького. «Олег Волков, знакомьтесь, ребята. Пожалуйста, садись куда захочешь, мы скоро начнём урок». Серёжа не выдерживает взгляда, направленного прямо на себя, и утыкается носом в учебник. Только бы не к нему. Одиночество на последней парте — всё, что у него есть, не считаю изрисованных альбомов и тетрадных полей. Только бы не к нему.