Он жив

      Разумовский целует его в лоб.       — Ты как, мой хороший, отходишь? — Смотрит с улыбкой, оперевшись руками на колени и всматриваясь в спокойное лицо. Олег сидит, развалившись на кресле, молча смотрит в голубые глаза, но это успокаивает. Очень.       Потому что Серёжа и не надеялся увидеть его живым, бежал сломя голову, сталкиваясь с ветром и собственными слезами, зарождающимися где-то под глазными яблоками и колющими глаза, с пеленой, которая не позволяла запомнить дорогу, он лишь с трудом различал силуэты, в которые тут же стрелял на поражение.       Потом уже помнил, как держал ослабленное тело Олега в руках, уже плакал, по-настоящему, капал на раны и синяки солёной житкостью, дрожал и слушал, присматривался, а Олег хрипел, вроде хрипел, он не помнит, он не помнит как ведут себя чудом выжившие люди, он смеялся и обнимал любимого, потому что Олег жив, жив, жив…       Помнил, как старательно и терпеливо обрабатывал раны, промывал их и усмехался от сдержанного шипения. Такого тихого, как будто из тумана, откуда-то не отсюда, но это наверняка из-за панического страха за самого родного на свете человека, который по вине Сергея чуть не умер. Господи, он же мог умереть, Разумовский даже не представляет, что тогда было бы. Он бы сошёл с ума окончательно, совсем бы потерялся в своём сознании, потому что без Олега он никто, он неполноценный и существование его абсолютно бессмысленно.       Серёжа вздыхает. Становится чуть мрачнее, ему тяжело держать на лице улыбку от разъедающего чувства вины.       — Я. Я сделаю чай. — Ему как-нибудь надо уйти от разговора. Знает, что Олег винить его не будет, что простит, может быть и со временем, но простит. Однако сам себя он уже никогда грызть не перестанет, потому что причинил Волкову слишком много боли, потому что тот мог умереть уже тысячу раз и всё это из-за Разумовского.       Он убегает от своих чувств, от напряжённой атмосферы, убегает на кухню и долго заваривает зелёный чай с ромашкой, знает, что Олегу сейчас тоже надо успокоить нервы. По-хорошему ему вообще надо лежать, но шли уже не первые сутки и у бедняги, наверное, всё затекло к чертям. Он вбегает в комнату, как заботливая домохозяйка, пододвигает к креслу столик и ставит на него чай.       — Чего телевизор не включаешь? Скучно же. — Тянется за пультом, долго листает каналы, но Олег всё никак не говорит остановиться. — Ой, ладно, сам если что переключишь. — Останавливается на каком-то сериале по «Россия 1» и снова поворачивается к Олегу. Тот смотрит уже в экран, всё так же спокойно-равнодушно, у него явно тяжёлые веки, он явно устал и выжат как лимон. Сергей понимает, но ему больно тоже, больно от отсутствующей реакции, от закономерной, но не менее болезненной от этого, обиды. Смотрит долго, вздыхает и резко отворачивается. Закусывает кулак, отходит, возвращается, наворачивает по комнате круги, медленно, задумчиво и беспокойно. Нервно грызет свои пальцы, постоянно бросает взгляды на отдыхающего в кресле мужчину и не может ни о чём больше думать. Не может есть, пить, спать. Только и делает, что бегает вокруг да около, приносит-уносит вещи, перетаскивает с места на место, потому что Волков слишком слаб, чтобы самостоятельно даже пошевелиться. Ему везде и во всём нужна помощь, он как маленький ребёнок и ему наверняка очень неловко. Возможно это постоянное молчание от этого, вряд ли самостоятельный и серьёзный Олег Волков ожидал, что его когда-нибудь будут водить в туалет за ручку. Это успокаивает хоть немного, хотя в глубине души Серёжа знает (или внушает себе это знание), что Олег обижается, что Олег его теперь ненавидит, он его ненавидит, это даже хуже, чем сме-       Разумовский бьёт себя по рукам. Дрожит и закрывает лицо, потому что он не имеет права так думать, он ведь вытащил Волкова буквально с того света, он готов, он готов терпеть любые лишения и боли, лишь бы Олег был рядом, вот такой, живой, настоящий, всё равно любящий в душе несмотря ни на что.       И всё же он не может на это смотреть, не может слышать звук телевизора, который не перебивает привычный смех и родной хриплый голос, а ведь он охрип из-за тебя, который будет комментировать все самые глупые поступки героев. Сердце рвётся на части, хочется выдрать волосы с кровью, хочется кричать и биться о стены, хочется перебить невыносимую моральную боль физической, умереть хочется, чтобы эта жертва позволила Олегу жить нормальной жизнью, самостоятельно ходить и принимать решения, чтобы он освободился от Сергея и жил по-своему, потому что Сергей ёбаный тиран, отобравший у Олега всё.       — Олег…? — Говорит он почти беззвучно, подходя ближе и продолжая дрожать. Ноль эмоций. — Олег, почему ты молчишь? Давай обсудим это, будет ведь легче, нам обоим, слышишь? — Ждёт несколько секунд и отчаянно всхлипывает. — Почему?! Я ведь пытаюсь тебе помочь! Я признаю свою вину, я сам себя ненавижу, ну пожалуйста! — Бросается к креслу и встаёт перед мужчиной. Видит его лицо, его уставшие пустые глаза и пытается себя унять. Он ведь не виноват, ни в чём не виноват, он прав, он… Взгляд падает на кружку на столике, которая не сдвинулась ни на миллиметр. Всё такая же полная чашка и остывающий чай, забота, к которой даже не притронулись.       — Я ведь всё ради тебя делаю! — - Постепенно срывается на истеричный крик Сергей, взмахивает рукой, указывая на чай. — А тебе сложно мне слово сказать?! Я тебя понимаю, прекрасно понимаю, но я так не могу! Мне плохо Олег, мне ужасно плохо, ну хотя бы слово, хотя бы одно, я умоляю тебя! — Снова ждёт, снова на что-то надеется, на что если он уже никогда не заговорит, стискивает зубы и пытается спрятать слёзы. Не может, он снова плачет, как тогда, как с Олегом на руках, плачет как девчонка, он слабый, он непозволительно слабый сейчас, Волкову такой не нужен.       Разумовский не выдерживает. Падает на пол, роняет голову на колени Олега и рыдает, рыдает, рыдает. Громко, надрывисто, разрывается от боли, сжимает пальцами чужие джинсы, мочит их своими слезами.       — Прости, прости меня, прости! — Его бросает из крайности в крайность, накрывает океаном отчаяния, вода которого наполняет внутренние органы, забивает их песком и солёной водой, тошнит, ужасно тошнит, хочется, чтобы всё это наконец закончилось, и вонь, вонь, воняет чем-то знакомым, ужасным, но преследующим всю жизнь. Нет, его по-настоящему тошнит, когда нос утыкается к колено Олега, но это не он, не из-за него, потому что Олег пахнет мужским одеколоном и шампунем три в одном, пахнет маслом на сковородке, утренним кофе в постель и нарванными по дороге домой цветами, пахнет любимыми книгами и бумагой для открыток, Олег пахнет их любовью, прожитыми вместе годами, Олег не может пахнуть смертью.       Вдруг Серёжа вздрагивает, когда кладёт руку Волкова себе на голову, сжимает зубы и затихает, когда ощущает эту привычную заботу. Ему становится стыдно за свою истерику, стыдно, что несчастному самому приходится извиняться за ужасное поведение Разумовского. Серёжа тихо стонет, плачет тихонько, поглаживает своей рукой чужую.       — Холодные… — Улыбается он сквозь липкие слёзы. — Замёрз? Я принесу плед. Но Олег не убирает руку и губы Сергея внезапно расплываются в наивно-счастливой улыбке.       — Да! Конечно, прости меня, умоляю! Я даже не думал, если бы я знал, как тебе тяжело…       Быстро затыкается и поднимается на ноги. Вытирает глаза, хоть и не может остановить слёзы окончательно, берёт со столика чашку и подносит к чужим губам.       В его голове Олег заговорил.