Поцелуй, словно жгучий перец

Как же холодно.

Холодно, холодно, холодно. Какой же омерзительный мороз, он пробирает в который раз до самых костей, пробивает тело крупной дрожью, заставляя сжаться в несчастный комок на влажной от холодного пота постели, но сколько бы парень так не лежал - без толку, дрожь переходит чуть ли не в припадок, что колотит неумолимо, заставляя содрогаться раз за разом всем телом, от чего то уже начинало ныть.

Устал

Устал биться в этой агонии, где финал просто не приходит, ночь проходит в страхе и холоде, день - в фальшивой, как и он сам, улыбке, в насмешках, в рассказах, которые уже самому начинали надоедать. И почему же всем так нравится его слушать? От чего-то люди к нему тянулись, он же их не отталкивал, зачем? Но глядя по вечерам в зеркало видел только изувеченное, нелюдимое создание, в глазах которого виден лишь не таящий, застывший глыбой лед, он не давал за эти годы ни малейшей трещины, сколько бы парень не бил зеркала, сколько бы раз не омывал свои руки кровью, слезами - ничего. Беспробудный ледяной каркас, что обволакивал его изнутри, однако, он все еще веселый капитан, все еще любит выпить, любит рассказать пару занятных историй, всегда поможет, всегда поддержит, за это, видимо, он и был любим - харизма, грация, изящество. Противно от этого, да так, что выпивка в горло не лезла. Только один человек мог сказать, каков же он на деле. Как он лицемерен, как он противен - в лицо. Не улыбаясь, не давая обмануться и поверить в сладкие речи. Давал точно понять, что каким бы "хорошим другом" он ни был, то, что у него внутри - безлюдная, гнилая пустошь, не более. Весь он - гнилой. А ему только и нужно, что знать об этом, слушать вечные оскорбления, упреки, знать, что не один он видит, каков он, знать, что пусть даже в этой ненависти, но он не одинок. * "Сделай это" - Голос парня отдает хрипом и скулежом, он не может сказать больше, в горле пересохло, воздуха от ремня, что был туго затянут на его смуглой шее, не хватало, да и желания говорить сейчас вовсе не было, было лишь ощущение собственной ничтожности, когда красноволосый затягивал ремень еще туже, когда вдавливал подошвой сапога в пол, когда ударом его же рассекал губу в кровь, заставляя взвыть от острой боли. Он раз за разом ощущал на себе тяжесть чужого ботинка, его глухие удары о ребра, то, как названный брат тянет ремень на себя, заставляя подняться на дрожащие ноги и встретиться со всего размаха лицом с твердой поверхностью холодной стены, кровь же тогда ручьем хлынула, пачкая и лицо парня и его шею, но в голове лишь звенящая пустота, лишь то, что такими ударами ту глыбу не сломать, он просит большего, умоляет сделать так, чтобы пустота хоть ненадолго покинула его, дала передышку, он успеет, он обещает. Но даже грубые, рвущие проникновения не в силах выбить все то, что засело у него в голове, но пусть даже так - это отвлекает от терзаний его собственных мыслей, пусть лучше так, чем в холоде, чем в одиночестве. Он терпит, нет, он наслаждается своим забытьем, пока грубые толчки в сухое, неподготовленное тело рвут его изнутри, заставляя стоны срываться на хриплые, прерывистые крики, царапать стену короткими ногтями, биться о нее всем свои телом, как только парень сзади повторяет свои до дрожи болезненные проникновения, но он все еще готов умолять его, чтобы не останавливался, чтобы продолжал так, пока тот чертов лед в конец не раздробится, не оставит мысли, тело, он повторит это, если нужно, только бы ночью морозом не пробивало все тело, только бы не видеть отвращения в своих же глазах, только бы.. За пару секунд до чужой разрядки его грубо разворачивают за копну волос, зажатых в кулак, он чувствует на своих губах чужие, сухие и немного обветренные, он не может понять, но ему и не дают, прерывисто целуют, рвано терзая его рассеченную губу, в голове от этого уйма вопросов, но ни одного ответа, лишь ворох мыслей, ворох боли, что копилась годами и сейчас просто не готова вырваться наружу, от того и разрывает поцелуй, вновь врезаясь лицом со стеной, но эта боль куда привычнее, она кажется безопаснее, она не даст ему заблудиться в мыслях о том, что он - гниль и грязь, которую стоит размазать по этой же стене, к той боли он еще не готов. Альберих чувствует, как его нутро заполняет что-то горячее и вязкое, вероятно, смешанное с его собственной кровью, что и послужила смазкой. Его ноги дрожат, пока он сам медленно сползает вниз, оседая у стены, его дыхание судорожно, сбито, по бедрам стекает горячее семя и кровь, все это так отвратительно и жалко, что на пару минут он забывает о том, как же отвратителен он сам, вот то, чего так долго добивался, минута тишины в его голове, минута, стоящая всей той адской боли и унижений. Сзади слышны только звуки того, как Дилюк небрежно одевается, как звенит бляшка его ремня, когда он заправляет его обратно, после - минутная тишина - смотрит, изучает, о чем-то думает, но не помогает подняться, не дает ложных надежд на что-то, только лишь тянет руку на пару секунд в сторону дрожащего парня, что все еще кровью истекал и кашлял, хрипя, но быстро себя одергивает - уходит прочь, оставляя на стойке запасные ключи от винокурни "Рассвет".