А что будет, когда ты станешь взрослее?

— Ну, если придурок, то почему встречалась? — раздался голос Бекхена сзади. — Раньше я этого придурка любила, — рыкнула я, оборачиваясь, — пока не узнала, какой он зверь. — Любовь? — наигранно удивился Бен. — Ты знала про это чувство? — А ты, скорее всего, нет, — усмехнулась я. — Какая же ты красивая… — быстро сменил тему Бекхен. — Но ты упустил эту красоту, и роза показала шипы, дабы защититься, — сказала я. — Ты разбудила во мне зверя, который желал убивать, чтобы никто не тронул розу, — рыкнул Бекхен, шагая вокруг меня. — Слепая ярость разбудила в тебе зверя, Бекхен, пойми это, — говорила я. — И она до сих пор движет тобой. — «Отдайся космосу — он станет частью тебя», — сказал Бекхен, остановившись. — Это ты мне говорила! Я отдался, и что сейчас?! Из-за тебя я стал таким! Ты не любила меня! — Следи за словами, Бен Бекхен, — раздался голос, до боли знакомый.       Из тени ночного переулочка вышел Чунмен — староста нашего класса.       Парень приятной внешности. Он с виду казался старше всех, хотя это было не совсем так. Но даже если с виду он мог выглядеть строгим старшим братом, то в душе он маленький мальчик, любящий повеселиться и повеселить других.       Но сегодня его врожденная радость и активность была заменена гневом, строгостью грозного отца, которого ослушался непослушный сын-шелопай. Чунмен с гневом в глазах подошел к Бекхену и, схватив за воротник футболки, приблизив «непослушного сына» к себе. Он смотрел прямо в глаза Бекхену, от чего по моему телу пробежались мурашки. Всем в школе (даже учителям) был известен этот гневный взгляд Чунмена, который мог вывернуть тебя наизнанку, пока ты не признаешься и не раскаешься в содеянном. Каждый в школе почувствовал этот взгляд Чунмена на себе, и каждый всегда раскаивался, но не Бекхен. Никогда этот взгляд его не брал, хотя по глазам его всегда казалось, что он побаивался старосту, но делал вид, что ему все равно. — Я тебе что последний раз говорил? — рыкнул Чунмен, постепенно переходя на крик. — Почему снова и снова я слышу жалобы от одноклассников по поводу тебя и твоих идиотических пристрастий морально издеваться над людьми?! Почему я снова и снова вижу, как ты лезешь к Киде, хотя ты всегда получаешь от нее?! Почему снова и снова ты пытаешься вывести меня из себя?! Тебе это нравится или ты просто идиот?! — Не кричи на меня, — тихо говорил Бекхен, делая вид, что ему все равно. — Да как не кричать на тебя, если ты снова и снова издеваешься над людьми и выбешиваешь меня! — крикнул Чунмен, ударив одноклассника, от чего последний присел на корточки. — Староста, — раздался голос Сехуна, — не бей ты его. Не поймет все равно. — Значит так, — начал Чунмен, подняв с корточек Бена за шкирку, — если я еще раз услышу жалобу по поводу тебя, то я буду вынужден отвести тебя к директору Ли, после чего тебя исключат из школы. Ты меня понял?!       Бен лишь кивнул. — Пошел домой, придурок! — рыкнул Ким, небрежно оттащив Бена за шкирку. — Припомни мои слова, Бен Бекхен!       После того, как Бен скрылся из поля нашего зрения, Чунмен подошел ко мне и взглянул на меня своим пронзающим взглядом, от чего мне стало не по себе. — Ч-что-то не т-так?.. — растерянно спросила я, взглянув в глаза старосте. — Все хорошо с тобой? — тут же улыбнулся парень. — Ты Бену не отвечай никогда. Просто уходи молча, и все. — Хорошо, староста… — кивнула я. — Вне школы лучше зови по имени, хорошо? — Хорошо, Чунмен-а, — улыбнулась я. — Хотел спросить у тебя кое-что, — тут вспомнил староста. — Ты не могла бы на следующей неделе побыть старостой вместо меня? — Я? — удивилась я. — Да, — кивнул друг. — Просто меня отправили от школы на соревнования по бегу в Тэгу, а класс только на Шинчоля не оставить, поэтому и решил тебя попросить, увидев, как ты следишь за одноклассниками Чжаном и Хуан. — О… Ну, я могла бы… — кивнула я. — Хорошо, — улыбнулся Чунмен. — Спасибо, что решилась помочь.       Я лишь кивнула. После этого Чунмен попрощался со мной и Сехуном, и ушел во свояси. — И ты сможешь? — спросил Сехун, продолжив путь. — Будет сложно следить аж за двадцатью тремя учениками, но я попытаюсь справиться, — с позитивной ноткой в голосе сказала я. — Чунмен же справляется. — Ну, староста же сказал, что тебе будет помогать Шинчоль, так что будет легче, — улыбнулся Сехун. — И то верно, — кивнула я.

***

『Спустя два дня』

      Вот и снова школьные будни…       В классах царит шум и гам, как и в нашем. Все сидят и весело обсуждают свои темы: кто спорт, кто любовь, а кто и любимую музыку.       Лишь мы с Шинчолем сидели за партой, и думали, как отчитаться Чунмену об успехах. Но нас отвлек Кенсу, забежавший в класс: — У учителей совещание началось! — А кричать обязательно, До? — раздался голос Бена с другого конца кабинета. — Я тебе не мешал, — без эмоций сказал Кенсу, подсев к нам с Шинчолем. — Помочь, чем? — Не нужно, — ответил Шинчоль. — Слушай, Киде, а что если ему отчитаться в среду? За сегодня ничего не было такого, о чем отчитываться ему. — Чоль, — начала я, — если не отчитаемся, то познаем на себе грозный взгляд «хена». — Бр-р-р… — перетрясло Кенсу. — Этот взгляд я на всю жизнь запомнил, когда забыл домашку по японскому сделать… Но, мне кажется, он вас не тронет, если сегодня не было ничего особенного. — Думаешь? — спросила я. — Чунмен не настолько уж Сатана, чтобы ругать вас, — сказал Сехун, положив свои ладони на мои плечи. — А ты-то все услышишь прям, — улыбнулась я. — Что, вот, ты пристаешь ко мне, а? — Соскучился по подруге, — ответил О. — Нельзя, что ли? — Сидим же вместе, чего скучать? — спросила я. — Уже пять уроков так просидели. — Я всегда скучаю. — Иди Лу обними, — сказала я, отогнав от себя О. — Кенсу, дай ей в лоб, — наигранно обиделся Сехун. — Не буду я трогать старосту Ким, — усмехнулся До. — Причем тут Ким, если я про…       И тут Сехун явно опомнился, что речь шла не о Чунмене, а обо мне. О тут же засмеялся и снова прилип ко мне. — Отстань, Сехун, — заныла я. — Ты тяжелый. — Мне обнимать некого, — сказал Сехун. — Обними Чонде… Джису… Минсока, наконец… — сказала я. — Чонде с Чонином. А Джису обнять мне не даст Ифань, как и Минсока — Цзын, — «отбрехался» О. — Кенсу обними, — сказала я. — Ага! — возмутился До, смеясь. — Нужен он мне! Твоя личная коала — ты ее и таскай на себе. — Видишь: даже Кенсу против, — засмеялся Сехун. — Шинчоля обними, — сказала я, резко откинувшись назад, от чего О меня отпустил. — Староста Ким! — заныл Шинчоль. — Он меня задушит! Ты видала его мышцы? — И не напоминай… — тихо сказала я, закрыв свое лицо ладонью.       Тут же в миг на парте появилась пара прекраснейших рук. Тонкие длинные пальцы находились в таком положении, словно этот человек собирался играть только нотами «до» на фортепиано.       Я постепенно поднимала глаза, пока не увидала личико Чанеля. Пак же хихикнул, проследив за этим зрелищем: — Сразу видно, какой твой фетиш, Киде-а. — Почему я так и подумала, что это ты? — улыбнулась я. — По рукам поняла? — усмехнулся друг. — Да, — кивнула я. — Твои руки легко вычислить среди других. — Как мило, — улыбнулся Пак. — Слушай, а это чья рука? — Где? — удивилась я, посмотрев на ладонь, находящуюся возле меня.       Лишь по одному этому расслабленному жесту я поняла, кто сзади меня стоял, от чего я встала с места и потащила его из класса за собой, даже не оглядываясь.       Наконец, выйдя из класса, я дернула его за руку, чтобы предстал предо мной.       Этим «человеком-загадкой» стал Бекхен, чему я не удивилась. — И зачем? — с презрением взглянула я на одноклассника. — Просто решил проверить, узнаешь ли ты меня по рукам или нет, — ответил Бен. — Твои руки я на всю жизнь запомню, — вздохнула я, отведя взгляд в сторону. — «Если любишь цветок — единственный, какого больше ни на одной из многих миллионов звезд, этого довольно: смотришь на и чувствуешь себя счастливым. И говоришь себе: «Где-то там живет мой цветок…», — говорил Бекхен. — Зачем цитируешь эту книгу? — спросила я, взглянув в глаза Бену. — Именно это чувствовал я, встречаясь с тобой, — говорил тот. — А что ты? — Много того, чего цитатами не скажешь, — ответила я. — Почему все случилось так резко? — Слепые ярость и ревность, — ответила я. — Мне тоже было тяжело. «Когда даёшь себя приручить, потом случается и плакать». — И ты плакала? — обеспокоенно спросил парень. — Нет, — ответила я. — Зачем? Если ты снова и снова превращался в зверя, ослепленного яростью. Ты думал, что защищал меня, но сам не заметил, как убил во мне любовь к тебе. — Я лишь хотел… — Ты лишь хотел доказать всем, что я твоя, но при этом ты не доверял мне, а ярость и ревность ослепляли тебя снова и снова. Твой разум помутнел. И ты только сейчас подошел ко мне, чтобы узнать, помню ли я твои руки. А я все помню… Твои руки, пальцы, плечи, глаза… Раньше я желала узнавать тебя из тысячи по глазам или по рукам, а сейчас этого желания нет, как и любви к тебе. Смирись. Ты убил все. Ты убил любовь. — Но… — «… когда утешишься (в конце концов всегда утешаешься), ты будешь рад, что знал меня когда-то», — вздохнула я и ушла в класс. — Чего тебя так долго не было? — удивился Чанель. — Ты в порядке? — «Мы навсегда в ответе за всех, кого приручили», — сказала я, взглянув в сторону, — не так ли?