1-2-3-4 can I have a little more? 5-6-7-8-9-10 I love you

РАЗ — Ты сейчас это шутишь? — интересуется Антон, чуть нахмурив тонкие брови. Глаза у него словно делаются чуть темнее, когда он спрашивает, что, в общем-то, совершенно не добавляет ситуации легкости и непринуждённости. — Да нет, если честно, — признаётся Арсений, и с некоторой озадаченностью, словно впервые видит, рассматривает жёлтые высокие носки с танцующими Пикачу и модненько подкатанные узкие джинсы такого яркого зелёного оттенка, что свети солнце чуть ярче, можно было бы ослепнуть. — Боже, почему ты вечно наряжаешься, как попугай? — Ты ёбанутый? — Вообще-то, вопросом на вопрос отвечать не очень вежливо. — Но ты явно не очень здоровенький, дружище. Сначала говоришь такое, а потом обзываешься. И вообще, ты что, слепой? Эти носки просто охуенные. Для того чтобы подтвердить собственную правоту, Антон вытягивает длиннющую ногу, буквально тыча Арсению под нос цветастой кроссовкой. Вестимо, чтобы тот мог по достоинству оценить, в каком именно стиле пляшут слегка криво вытканные Пикачу. — Ладно-ладно, — (забегая вперёд — совсем скоро это войдёт у него в привычку) Арсений сдаётся, в жесте полной капитуляции поднимая руки изящными ладонями вперёд. Такому, как господин Шастун — как говорится — проще дать, чем объяснить, почему нет. — Прекрасные носки. В жизни таких не видал, просто восхитительно. Антон явно обижается, даже куксится, как маленький малыш, что весьма проблематично сочетается с его буквально поднебесным ростом, широчущими плечами и лицом типичного выходца из Воронежа. — Ну блять. Лето же, в конце концов. Мне что, в такую жарищу в чёрном шмоте плавиться? Вообще-то, это Дольче. Ну, который И Габбана. Отвалил за эти штаны половину всех денег, чтоб ты знал, сноб. Сердце у Арсения тает моментально, и он ласково улыбается, сменив критиканство на полное одобрение. — Очень красивые джинсы. И тебе действительно идёт. Просто я немного не привык к тому, чтобы в Москве кто-то был настолько смелым в проявлении своих вкусов, особенно, в твоей среде обитания. Как и должно настоящему ребёнку, обречённому никогда не вырасти, Антон в одно мгновение меняет вектор настроения, и расплывается в широкой добродушной улыбке. — Но я-то не москвич, чего мне. И среда обитания у меня… ну и выражения ты подбираешь, товарищ… Ну сам посуди: если я буду как все, то и заработки у меня будут как у всех, и клиенты будут как у всех. А я вовсе не во имя сотки косарей в месяц сюда перебирался из своих ебеней. Запросики у него, конечно… Арсений, помнится, по началу не то чтобы о «сотке», он о полтиннике в месяц мечтал. Но для Питера, конечно, и для его профессии, это тоже не самые скромные требования. Сейчас всё, конечно, давно и прочно (хочется надеяться) изменилось в лучшую сторону, но всё же. Антон — с виду рохля и инфантил — своего явно не упустит. — Я бы хотел, если тебе не трудно, вернуться к обсуждению первоначального вопроса. — Приходится даже глубоко вдохнуть для храбрости, потому что спокойно смотреть в эти зеленющие глаза не так-то просто. — Ты мне действительно очень нравишься, Антош. И я был бы очень рад, если бы ты согласился… — Но я парень. И ты парень тоже, если я всё правильно понимаю. Если честно, Арсений не так, чтобы был стопроцентно уверен в том, что Антон сразу согласится, но этот ответ настолько однозначен и явно не в пользу Арсения, что становится неподдельно грустно. Когда Арсению грустно, он начинает шутить и играть словами так, что зачастую запутывается сам. — Это Москва, детка, — говорит он с хитроватой улыбкой, должной скрыть его истинное отношение к прямому отказу. — Тут это нормально, если ты ещё не понял. Да на дворе давно не девятнадцатый век… к некоторому моему сожалению. — Хм. Антон серьёзно задумывается и достаёт из металлического чехла для пачки сигарету, прикуривает и глубоко затягивается, глядя в яркое летнее небо когда выпускает густой дым. — Пожалуй, ты прав, — где-то через минуту выдыхает он, и смотрит на Арсения так задумчиво, что у того мурашки бегут по рукам. — Да, ты прав, тут и не такое встретишь. Но послушай. — Антон вдруг подбирается, даже садится ровнее, и безжалостно смотрит прямо в глаза. Арсению хочется поёжиться. — Я совершенно, ну вот ни капельки ничего не имею против геев. Ты не обижаешься на слово «гей»? Звучит оно как-то, конечно… ну такое себе. — Не обижаюсь. Глупо обижаться на констатацию факта. — Ладно, уже легче. Так вот, дружище, я ничего против таких, как ты, не имею. И, если подумать, то не имею ничего против и того, чтобы подобные чувства мужики испытывали ко мне. Меня это не оскорбляет и всё такое прочее. Просто я никогда не задумывался о том, что могу попасть в подобную ситуацию… Как-то я не был готов. Так что давай так: ты дашь мне время на подумать. И не торопи, лады? Я пораскину мозгами, выпью сам с собой, пересплю с этой мыслью… И решу, что делать. Ты классный, честное слово — очень классный. И красавчик, и всё в этом роде. И умный, это я сразу понял, хоть мы и знакомы не слишком давно. — О, — от облегчения Арсений даже забывает, что нужно держать лицо, и трёт щёку, глупо улыбаясь. — Конечно, Антон, какой вопрос. Сколько хочешь времени, я же всё понимаю. — Тогда, — Антон тушит окурок в пепельнице возле парковой скамейки и встаёт, — я тебе напишу, когда додумаюсь до чего-нибудь определённого. — Я не буду тебя торопить. — Окей, хорошо, договорились. Видимо, на этом разговор окончен, и Антон направляется в сторону выхода из парка, но через пару шагов останавливается и оборачивается к решившему ещё немного посидеть Арсению. — А у вас же это… ну, там, всякие роли? Как там это называется… актив, пассив… да? Мне бы хотелось знать, к чему готовиться. — Не принципиально, — Арсений даже смеётся, и ловит себя на том, что подобные разговоры в общественном месте его просто офигеть как смущают. — Я подстроюсь под тебя, если что. Но вообще, я скорее актив. Антон медленно опускает руки и осторожно трогает свой тощий зад, обтянутый Дольче с Габбаной так, словно осознаёт его впервые. — Что ж, — тихо бормочет он, — ясно-понятно. Усёк, уловил, услышал. Ну и повороты, конечно. Ладно, давай, спишемся. Арсений не выдерживает пытки ожиданием, и через пару дней пишет весьма целомудренное «спокойной ночи», на которое ожидаемо не получает ответа. ДВА — Ты уверен, — интересуется Антон, под столиком протискивая ногу в массивном жёлтом ботинке между ступней сидящего напротив Арсения, — что уже пора? Ну, это же серьёзный шаг, и всё такое… Арсений прячет улыбку за глотком как никогда пришедшегося кстати глинтвейна, и осторожно сжимает жёлтый ботинок подошвами тёплых кожаных кед на меху. — Душа моя, — осторожно говорит он, — мы полгода встречаемся, а я не молодею. Мне уже тридцать три, и даже с хвостиком — я хочу семью. — Я не буду рожать тебе детей. — Упаси Господь, чучело. На кой чёрт мне дети, у меня ты есть. И твой кот в придачу. — Это наш кот, — Антон выделяет «наш» тем самым голосом, который обычно не предвещал ничего, кроме глупой, шумной, хоть и быстрой ссоры. — Прости-прости, наш, конечно же. Я просто оговорился, пожалуйста, не начинай скандалить, ладно? Родной, я люблю Люка почти так же сильно, как тебя, и, в следствие этого, я предполагаю, что бОльшая квартира будет для него куда комфортнее. Снимем двушку, поближе к центру, и всем нам там будет хорошо. Кровать купим нормальную, чтобы ты ни с одного края не свисал по ночам. И вообще, счастье моё, я немного затрахался гонять к тебе по утрам, чтобы сварить кофе. Ты же, барин, сам себе варить не намерен. — А я что, виноват, что у тебя охуенно выходит? Я так не умею, а пить всякую бурду — радости мало. Арсений мудро решат не высказывать предположение о том, что дурачина Антон ни единого раза не пытался сварить кофе, вслух. С этой каланчи в разноцветных брендовых шмотках станется упереться рогом и отказаться на этой почве от совместного проживания. Видит Бог, Овнов он создал исключительно как наказание для простых грешников. — Ты не виноват, а у меня выходит охуенно — согласен на сто процентов. И пожалуйста, подумай о том, что Люк ещё маленький и ему нужна полная семья. С Антоном так сразу и не угадаешь, что сработает, а что нет — Арсений только учится не плутать в закоулках его юной взбалмошной души, чтобы не забредать в тупики, но с каждым днём его успехи растут в геометрической прогрессии. В целом, Шастун не такой уж и сложный, просто совсем (СОВСЕМ) не такой, как все: если с этим смириться и не забывать об этом ни на мгновение, то сладить с ним почти просто. Особенно, если любить его сильно-сильно. В этот раз довод достигает нужной точки, и тонкие золотистые брови сходятся трогательным домиком над переносицей, потому что на коте Антон буквально помешан. — Думаешь, ему грустно от того, что его отец не слишком часто появляется дома? Но отец-то, если честно, так и так — горе-отец, потому что то и дело шастает в свой дурацкий Питер. — Ты же знаешь, что это — моя работа, душа моя, так что не начинай. Я же не ворчу на то, что ты постоянно шляешься по ночным клубам в компании сомнительных личностей. — Вообще-то, — Антон смеётся, — постоянно ворчишь, дед. Но — твоя взяла, уговорил. Но! Посуду я мыть не буду. И квартиру искать не буду, а выбирать — буду. И ещё, я не буду развешивать бельё из стирки. Со всем этим Арсений уже давно смирился. Каким бы мужикастым мужиком ты ни был — начни спать с Антон Андреичем, и моментально превратишься в хозяюшку, такие дела. — Договорились. — И ты не будешь на это ворчать. — Ну вот этого обещать не могу. — Ладно, — подозрительно легко Антон сдаётся по этому вопросу. — С этим я как-нибудь смирюсь. — И… Это значит? Что, можно заказывать вино, чтобы отметить твоё согласие? Антон ожидаемо смущается и сам принимается ворчать так, что Арсению и не снилось, но на маленький праздник соглашается, правда, с таким видом, что большего одолжения в жизни никому не делал. Такой уж он человек, ничего не поделаешь. ТРИ — Блять! — громко-громко кричит Антон, вертясь перед громадным зеркалом на дверях внушительного шкафа, который Арсений, в виду тонкого вкуса, глубоко в душе презирает. Что за пафосная безвкусица? Но Антону хотелось шкаф для всех своих гуччей и габбан, и зеркало хотелось, чтобы смотреться в него: днём в одежде, ночью — без оной. — Блять, Арс! Ёбаный в рот, ты будешь мне вообще помогать?! Арсений неторопливо (он уже достаточно изучил Антона, чтобы понимать, когда дело серьёзное, а когда — сплошное баловство) входит в спальню, сейчас больше напоминающую руины после бомбёжки, с чашкой крепкого кофе в руке. Прислоняется плечом к дверному косяку, и невольно улыбается. — Из-за чего паника? От чего спасать? Люк, обычно не участвующий в модном погроме, сейчас, видимо, завидев более спокойного хозяина, с тихим мурчанием забирается на гору выселенной из шкафа одежды, и моментально прикидывается спящим. — Люк, блядина! Ты куда залез! — Не ори на ребёнка, — со спокойствием, достойным Будды, просит Арсений и медленно отпивает кофе. Да, он знает прекрасно, как сильно этим бесит. — Хочешь орать, обращайся ко мне. — Но ты, хотя бы, не заваливаешь мои шмотки шерстью! Хоть какая-то в тебе польза, твою же мать. Где мои чёртовы носки с космосом? — В стирке. — Но мне нужны именно эти носки. Прямо вот сейчас. Потому что к этой рубашке больше ничего не подойдёт. — Выбери другую рубашку. — Ну ты охуел что ли совсем? — Антон расстраивается не на шутку. — Ну какая, блять, другая. — Тогда, просто скажи «Арс, родной и самый лучший, пожалуйста, высуши мои носки очень срочно». Вместо предложенной фразы Антон просто показывает язык. — Ты никогда не повзрослеешь, счастье моё… — Арсений качает головой и улыбается, но, вместо того, чтобы пойти сушить чёртовы носки, подходит и целует, очень медленно и очень хорошо. Антон явно успокаиваться не желает, но, почувствовав тёплые губы на своём лбу, притихает в одно мгновение, словно кнопку в нём нажали. Арсений уже буквально супер спец в том, как с Антоном обращаться. — Посуши мои носки. Пожалуйста, Арс, хороший и самый лучший. Это действительно очень важно. У меня сегодня переговоры такой важности, что я и идти на них не хочу. — У тебя? — Да, приедут какие-то супер шишки, и мне выпала сомнительная честь организовывать их тусовочку. Меню продумать, диджея найти, блядей выбрать самых лучших. — Фу. — Фу, согласен. А что делать? Мне, видишь ли, нравится получать большие денежки. И работу свою я люблю. А если я этим перцам смогу угодить, и они будут ко мне обращаться и дальше, то мы с тобой на Мальдивы хоть по пять раз в год гонять будем. Поэтому, пожалуйста, сделай так, чтобы я выглядел супер красавчиком. В том, что «большим шишкам» принципиально важны космические носки организатора вечеринок, Арсений серьёзно сомневается, но это важно для самого Антона, поэтому он сушит носки феном и утюгом, пока те не становятся идеально сухими. — Ты мои шмотки не разбирай, а то я потом ничего не найду. Вернусь, и сам приберу, хорошо? — Распихаешь свои бренды по полкам… давай, я хотя бы на вешалки развешу и сложу на кровати? — Знаешь, чё? — вдруг говорит Антон, даже отвернувшись от зеркала. — Чё? — Ты реально самый лучший. Не знаю, есть ли Бог, но он однозначно мне тебя послал за всё хорошее. Не так, чтобы Антон Андреевич Шастун был щедр на нежности, а Арсений умеет ценить моменты. — Я тебя тоже, — тихо говорит он, хотя Антон ни разу не говорил о том, что любит. — Очень сильно. — Если всё будет хорошо, — тараторит Антон уже в дверях, — три дня будем валяться дома, есть пиццу, трахаться и ничего больше не делать, м? — Счастье моё, — страдальчески выдыхает Арсений, — я завтра в Питер уезжаю, ты забыл? На два дня, у меня же чтение сценария… — Ебария у тебя чтение, — моментально скиснув, огрызается Антон, но времени на полемику у него уже нет. — Бесит меня твой театр. Вот сейчас возьму твою машину, и оставлю её у клуба, и хуй тебе, а не Питер твой драный. — Я самолётом лечу, родной. И это действительно очень важно. Но я вернусь в среду рано утром, и буду дома две недели кряду, обещаю. Слышишь? Ну не дуйся. — Не смей целовать меня в лоб, а то я всё прощу, а я желаю пиздеть на тебя всю дорогу до клуба. Приходится поцеловать только в губы, потому что — ну не драться же с ним сейчас? Причёска ещё испортится… ЧЕТЫРЕ — Я ничегошеньки не понял, — тараторит Антон, жмурясь на свет фонаря за окном, хоть и приглушённый приличным снегопадом, — вообще ничего, Арс, и кресла там пиздец не удобные — никто вообще не думает о высоких людях. Но ты, Арс, ты был просто великолепен! Я вот прямо забыл, что дело на сцене происходит, вот честное слово — вжился в историю. — В которой ничего не понял, — Арсений улыбается, потому что все модные журналы и интернет-издания могут хоть надорваться хвалебными песнями, но лучшей похвалы, чем вот это сбивчивое бормотание, щедро сдобренное давно привычным матерком — это венец, идеал, который, наконец, достигнут. — Да это же вся моя жизнь, — Антон на радостях даже сам разливает вино по бокалам и — о, чудо! — не забывает положить несколько кубиков льда в один из них. — Я вечно ничерта не понимаю, если это не шмотки или футбол, но если мне нравится, то мне нравится, ты же знаешь. — Знаю, душа моя. Арсений улыбается гордо, и сейчас ему кажется, что он максимально близок к состоянию абсолютного счастья. Но то, что происходит дальше буквально взрывает шкалу, упирается отметкой «идеально» в самое небо, от чего даже делается трудно дышать. Антон вдруг ставит свой бокал на стол, успев сделать всего один глоток, встаёт и садится перед изумлённым Арсением на корточки, и выглядит при этом настолько серьёзно и собранно (что на него максимально не похоже), что Арсений порядком теряется. — Я короче не мастер говорить, это ты у нас пиздун редкостный. («Пиздун» на языке Антона означает что-то вроде «милый», «родной», «хороший» — и всё с обязательной приставкой «мой».) — Говори, как думаешь. — О, а я реально очень много думал. Знаешь, я, конечно, тот ещё долбонавт, Арс, но когда дело совсем серьёзно, я отсекаю. В общем, я много думал и всё такое прочее, и решил, что теперь можно сказать. И умолкает, так пристально глядя в глаза, что даже почти не моргает. Арсению делается совсем не по себе. — Ну… тогда скажи? Антон набирает полную грудь воздуха, медлит, выдыхает отрывисто и снова вдыхает прежде, чем оттарабанить на едином выдохе: — Ятебяоченьсильнолюблюохренетькакятебялюблю. — А после нового вдоха продолжает не более разборчиво: — Явообщенепонимаюкакятебязаслужилтыреальносамыйлучшийвмиреклянусь. Сердце в Арсении замирает на пару ударов, душно уперевшись в глотку, а потом ухает вниз, отзываясь лёгким головокружением. — Я тебя тоже. Бесконечно сильно, сильнее всего в мире. Безумно тебя люблю. Следующая пара сотен (не поймёшь, чьим голосом) «люблю» тонет в мягком поцелуе, и Антон забирается Арсению на колени, чтобы было удобнее. — Ты поэтому на меня не обижайся, когда я хамлю, я же не хамлю на самом деле, просто… — … просто ты так разговариваешь, я знаю, душа моя. Я давно научился тебя понимать. И я без ума от того, как ты материшься. Антон на этом успокаивается, складывает длиннющие свои руки-крылья на самых надёжных плечах, и просто тычется носом в нос, так, как это обычно проделывает Люк, если хочет нежностей. — Но я всё равно хочу новую машину, — тихо говорит Антон, и Арсений тихо смеётся. — Ну для чего? У тебя уже есть, прекрасная большая тачка, ты в ней отлично умещаешься… Это твои деньги, я не собираюсь тебя контролировать, просто хочу уберечь от бессмысленной траты нескольких миллионов. — Но я хочу чёрную. Матовую. — … Как у Бэтмена, я помню. — И я продам эту, так что получится потратить не слишком много миллионов. Я со всех корпоратов Воли откладывал, мне даже в кредиты влезать не придётся… Если ты, конечно, добавишь мне несколько сотен. Арсений просто обнимает своё чучело капризное покрепче и кротко вздыхает. — Ты реально думаешь, что у театрального артиста есть в запасе несколько свободных сотен? Антон, в каких облаках ты витаешь? Антон на это чуть отстраняется и беззаботно смотрит в окно. — У театрального — нет, конечно. А у киношного — вполне может за полгодика накопиться. Я даже готов подождать. Арсений даже трогает ладонью любимый лоб: — Счастье моё, ты вообще помнишь, с кем разговариваешь? В зеленющих глазах вспыхивают хитрые искорки, а обычно это обозначает только одно: грядёт Великая Шалость (не зря Антон так рвётся на Гриффиндор, даром что не рыжий и не обзавёлся близнецом). — Антон? — Не-а. — Душа моя? — Не, нифига. Обычно, это всегда работало, но сейчас мистер Овен явно упёрся рогом, и Арсений даже немного подзабывает, что, вообще-то, обалдеть как счастлив сейчас. — Шастун! — Чё? — Через плечо. Что ты от меня скрываешь? — Ничего-ничего, абсолютно ничего. — Я тебя сейчас укушу. — За задницу, я надеюсь? — За нос твой длинный! Что ты там хитришь, бес рогатый? — Да не хитрю я! Просто завтра ты поедешь со мной в клуб, вот и всё. Ты вообще ни разу не был у меня на работе, это куда годится? Я у тебя был, а ты — нет. Вот завтра и посмотришь, как меня все слушаются и какой я обалденный начальник всем на свете. Поедешь? Поедешь? Добиться от Антона, впавшего с шпионские игры, хоть чего-то связного просто нереально, и Арсений просто смиренно соглашается, чтобы не усугублять. Не у-сука-блять-как-меня-бесят-эти-твои-закидоны-милый. ПЯТЬ — Ну это что вообще? — Антон придирчиво осматривает Арсения и даже брезгливо дёргает его за край толстовки. — Ты как вырядился? — А надо было смокинг в аренду брать, я не понимаю? Мы на приём отправляемся? Ты сам в трениках, между прочим. — А я сегодня не работаю. И это — лимитка Адидас, я за них хуеву тучу денег отвалил. А ты должен быть идеальным. — Но… я же тоже не работаю… — Ты реально хочешь, чтобы все решили, будто мой парень гопник какой? Нет уж, пиздун, не отбирай мой хлеб. Так что изволь одеться так, чтобы все охуели знатно, обзавидовались мне до кровавых слюней и всё такое прочее. Арсений даже руками всплёскивает. Но не спорит: Антон куда лучше понимает правила долбаной гламурной тусовки, а портить ему имидж совсем не хочется. Впрочем, кое-что из сказанного вводит его в некий ступор. — Погоди. Ты что, сказал у себя в тусовке, что я — твой парень? — Ну да, — как ни в чём не бывало соглашается Антон, ещё недавно (полтора года назад) считавший себя натуралом и стесняющийся даже целоваться. — Что ты докопался? — Это называется «камин аут», душа моя. И… нет, я не против, просто в следующий раз предупреди меня. — А я сейчас что сделал? — Антон, ДО того, как кому-то сказать. — Ой, не нуди, — Антон отмахивается и сам выбирает то, что, по его мнению, произведёт на коллег и подчинённых должный эффект (максимально кривая по подолу рубашка, приталенный пиджак, узкие чёрные джинсы и аромат от Armani). — Как, чёрт побери, с тобой иногда сложно, а. — Я тебя тоже, — бурчит Арсений, коротко целует в губы и берёт с полки ключи от машины. — О, ты меня отвезёшь? — Ну, у тебя же супер крутой парень, — поддразнивает Арсений, — а такой должен хоть иногда тебя катать. — Слушаюсь и повинуюсь. Антон ёрничает, но, сев в машину, начинает едва заметно волноваться, курит одну за одной, но Арсений в расспросы больше не вдаётся. Клуб, где Антон работает на постоянной основе, выглядит, как чёртов дворец. Не то, чтобы Арсению такое было не по нраву, просто слегка удивительно встретить подобные интерьеры в районе Сити. Впрочем, обстановка быстро перестаёт притягивать внимание, полностью поглощённое Антоном, который, только переступив порог, буквально преображается: расправляет плечи и задирает свой смешной нос, глядя на всех с высока в обоих смыслах. — Привет, детка, — он коротко целует в щёку миленькую девушку, стоящую у входа. — Дорогуша, Тот Самый День настал. Девушка выглядывает из-за его плеча и коротко оценивает Арсения придирчивым взглядом. — Арсений Сергеевич? Вот это дела, а что это по отчеству? Боженька, что Антон тут про него наплёл? И не предупредил. — Да, добрый день. — А я — Юля. Арсений мягко пожимает девушке руку, не снизойдя до поцелуйчиков, и бросает на Антона вопросительный взгляд. — Юля у нас — первая ступень фейс-контроля, — с какой-то незнакомой, мурчащей интонацией поясняет Антон. — Мимо неё просто так не пройдёшь. — Но вы, безусловно, проходите, Арсений Сергеевич. Антон так много про вас рассказывал… — О, это так мило с твоей стороны, душа моя. — Ладно, пошли дальше. Антон ещё с кем-то здоровается коротким прикладыванием щеки к щеке, но Арсений не запоминает имён особо, всё ещё пребывая в некоторой растерянности. А потом этот властелин гламура и позитива останавливается посреди кричаще богато обставленного зала и обводит владения требовательным взглядом. — Ну что, цыплятки мои, всё готово? Хоровое «да» окончательно лишает Арсению уверенности в том, что всё происходящее реально. — А почему никто не добавил «мой господин»? Антон смеётся громко, но всё равно как-то иначе, не так, как дома. Чудны дела твои, Господи. — А что, идея отличная. Надо будет её претворить в жизнь… — Знаешь, — всё ещё потерянно решает Арсений, и мелко ошарашено вздрагивает, когда чувствует прикосновение увешанных перстнями пальцев к своей ладони. — Никогда не думал, что скачусь до этой фразы, но… дома поговорим. — Ты, бляха, что, сердишься? Антон сильнее сжимает руку Арсения, и тот (пребывая в полных нелитературных ахуях) промаргивается, но сердце заливает гремучая смесь нежности и гордости. Антон это моментально считывает, и победоносно улыбается: — Вот так-то. А то завёл ворчливую шарманку. — Нет, я не ворчу. Я вообще не против, просто не узнаю тебя, вот и всё. — А раньше надо было ко мне приехать. — А раньше надо было звать. — Антон, — вмешивается один из ранее представленных Арсению парней, кажется, бармен. Кажется, Серёга. — Извините, Арсений Сергеевич, что отрываю, но он уже приехал. Арсений даже переспросить не успевает, потому что Антон (сине-жёлтые треники, красные кроссы и футболка с диким принтом) моментально делается серьёзным, кивает с самым графским видом, и тащит Арсения в сторону вип-лож. — Что. Блять. Происходит? — А происходит то, что я у тебя лапочка и лучше всех, и ты сейчас это поймёшь, и будешь потом меня целовать до потери сознания, но сначала сам побудешь лапочкой, ясно? Арсению ничерта не ясно. Коротко улыбнувшийся им мужчина кажется Арсению отдалённо знакомым, но он всё же Петербуржец, и в московских «больших людях» ориентируется слабо. Но крепкое рукопожатие и энергетика этого человека явно говорят о том, что с таким лучше не ссориться. — Антошенька, хороший мой, здравствуй. Нет, Арсений вовсе не возмущён таким обращением. — А это, стало быть… — вопросительный взгляд возвращается к Арсению, но тот полностью отдаёт Антону право рулить парадом. Тот и рулит, собственно. Парадом определённого свойства. — Да, это мой молодой человек, Арсений Сергеевич Попов. — Приятно познакомиться. Павел Алексеевич Воля. Как вам, наверняка, рассказывал Антошенька — он у вас чистое сокровище, вам несказанно повезло, — я занимаюсь делами сми, телевиденья и шоубизнеса. — Да, конечно, он рассказывал, — ладненько врёт Арсений, садясь напротив и соглашаясь на кофе от подошедшей официантки. — Очень польщён вашим вниманием. Антон спокойно достаёт сигареты (он будет курить хоть в церкви, бессовестная шпала) и порядком расслабляется, видимо поняв, что Арсений успешно подыгрывает. Правда, предчувствие занудной лекции дома слегка портит ему настроение. — Что ж, не скрою, Арсений Сергеевич: я человек занятой и, по роду деятельности, вижу множество юных мечтателей, мнящих себя талантами. Признаюсь, так я думал и о вас, и, хотя Антошенька мне в красках расписывал вашу гениальность, был настроен скептически. Но он уговорил меня посетить ваш спектакль, и я был приятно удивлён. Брови у Арсения невольно ползут вверх, потому что драный партизан ни словом не обмолвился! — Об этом он мне не говорил… Что ж ты, Антошенька, такой скрытный? — Не хотел, чтобы ты волновался. Ну и вот что с ним делать? Он же, ирод, сейчас считает, что абсолютно прав. Но размышления Арсения прерывает Павел Алексеевич, протягивая лежавшую на столе папку. — Мы с коллегами хотим запустить в производство один фильм… Проект масштабный, работать будем с компанией Нетфликс… Это сценарий. Если вам будет интересно с нами поработать, то я возьму на себя смелость решить, что кастинг вы уже прошли. — Если ты откажешься, я от тебя уйду, ясно? Это крутой фильм, с перестрелками. Арсений делает большой глоток обжигающего кофе, и осторожно открывает папку, стараясь хоть немного держать лицо. Видит Господь — ему совершенно плевать на сюжет, и если получится и правда урвать хоть крохотную роль… — Главных ролей три, — спокойно продолжает благодетель. — Женскую я вам не предлагаю, так что внимательней вчитайтесь в персонажа по имени Марк. Конечно, я не тороплю вас, дело серьёзное, съемки уже довольно скоро… Так что жду вашего звонка этим вечером. Успеете принять решение? — Да, думаю, прочитать успею, — Арсений подключает весь свой актёрский талант, чтобы выглядеть спокойным. — Я возьму у Антона ваш номер. — На том и порешим. Надеюсь, вы примете верное решение, Арсений. А меня ждут дела, так что откланиваюсь, господа. Когда Павел Алексеевич уходит, Арсений берёт папку со сценарием в обе руки и не больно хлопает ею Антону по голове. — Антошенька? — Ну он так меня называет, что я могу сделать? — Фильм? — Мне нужны деньги на тачку, — Антон улыбается Чеширским котом, отмахиваясь от очередного удара. — Я даже подожду с покупкой, пока ты не получишь гонорар. И хватит меня бить! Я же так круто всё устроил! Я хочу быть парнем звезды, хватит меня бить! А потом, бес рогатый, на глазах у всех подчинённых, тянется вперёд, отнимает сценарий и целует. Так, словно уверен в Арсении, как ни в ком другом. И в их отношениях. Пусть и совсем недавно не знал, кто он. Теперь-то знает, вот в чём дело. Арсений всё же умеет убеждать. OWARI