никому не доверяй наших самых страшных тайн

Антон раз в несколько секунд вздрагивает всем телом, пытаясь расслабить перенапряжённые до боли мышцы, а по сбитому его заполошному дыханию легко можно отсчитывать секунды: на каждую приходится по три пересушивающих губы вдоха-выдоха. Он сейчас настолько далеко, что в себя не придёт, хоть ледяной водой его облей, пока не налюбуется оглушительно мерцающими звёздами вблизи. Его липкая кожа, расцвеченная ещё едва заметными розовыми следами несдержанных пальцев, быстро остывает и покрывается мурашками, но им обоим не достаёт сил на то, чтобы укрыться одеялом, немилосердно сбитым в изножье, чтобы не мешало: приходится терпеть. Впрочем, чтобы «терпеть» нужно осознавать хоть что-то, и, наверное, быть хоть немного недовольным своей участью… Антон не улыбается вовсе, и лицо его, неудобно прижатое щекой к плечу Арсения, выражает максимально глубоко ничего, потому что он всё ещё далеко, критически далеко отсюда. Он так и лежит, как упал: рука чуть вывернута, под животом ком измятой простыни, мешающий дышать хоть немного глубже, щека прилипла к влажной бледной коже плеча с россыпью тёмных родинок. Но сил нет даже на то, чтобы подумать хотя бы о крохотном движении, и максимально неудобная поза сейчас просто восхитительно комфортна. Да, можно сколько угодно быть взрослым, рассудительным, сдержанным, умным, трезвомыслящим, уметь держать себя в руках, здраво рассуждать, не иметь небезопасной привычки идти на поводу у своих желаний, быть профи в том, чтобы себе отказывать, да ещё — в довесок, для пущей адекватности — не быть особо подверженным глупым и опасным порывам. Можно всё прекрасно понимать и иметь возможность разложить по полочкам все исходные, чутко взвешивать все «за» и «против», принимать безошибочно верные решения и никогда не садиться голой жопой в холодную лужу, не подвергать ни одну сферу жизни сомнительным по уровню необходимости рискам, — будь то работа, дружба, карьера, моральный облик или репутация, но, — чёрт побери! — какой во всём этом толк, когда перед глазами падает непроглядная белая пелена, раскалённая и этим манящая, как новая доза заветного порошка для заядлого наркомана? Когда все заслоны падают, превращая всю сущность — сердце, душу, разум, тело — в кристально очевидное, ослепительно яркое, сметающее всё на своём пути единственное желание, узконаправленное и стремительное, как ядерная боеголовка, нацеленная точно в центр личной вселенной — не до логики. Не до рассуждений. В голове плавится раскалённым железом, переливается густым смертоносным жаром, пережигая нахрен все до единого нейроны и синапсы, запекает душу до обугленной корочки и коптит, слепя, обезумевшее в бешеном пульсе сердце, и смысл жизни — сакральный и бессмертный — сосредотачивается в горячих влажных ладонях и пересохших до хруста губах: ничего с этим не поделать, как не остановить обвал снежной лавины взмахом руки или словом — вот в чём вся катастрофа. И не остаётся ничего, ничего, кроме как сгореть, осознанно и радостно шагая в кипящую бездну, в которой не выжить, из которой не вернуться тем, кем был до этой внезапной вспышки всепоглощающего безумия. Время проходит где-то вне стен душной комнаты со спёртым воздухом, оставляя внутри только два сбитых горячих дыхания: одно частое-частое, и второе, постепенно замедляющееся и углубляющееся, и одуряющий терпкий влажный запах. По прошествии не одной вечности, Арсений кое-как разлепляет глаза, осторожно перекладывает тяжёлую голову со своего плеча на найденную подушку, и, сладко вздохнув встаёт на всё ещё непослушные ноги: самый лучший секс в мире требует достойного продолжения. — Будешь вино? Антон едва заметно кивает, даже не пытаясь прийти в себя, и Арсений, хватаясь за стены, плетётся на кухню, неверными пальцами открывает упаковку льда из морозилки, с трудом вытягивает пробку из бутылки. Долго смотрит на полку, силясь понять, что нужно сделать дальше, пока взгляд не падает на два пузатых бокала. Расплёскивает вино по пластику столешницы, но сейчас не до уборки: он возвращается в спальню, лениво прикидывая, стоит ли открыть окно, и всё же делает это, впуская в пряную духоту сейчас кажущийся восхитительно свежим августовский густой ветер. Дышать становится чуть проще. Арсений возвращается в постель, устраивается, оперевшись спиной о твёрдый подголовник, и просто смотрит на чуть успокоившегося Антона, бессильно пытающегося вытянуть из-под себя простынь. Приходится ему помочь, отставив бокалы на полку за подголовником, но прикрывает влажной тканью только узкие, покрытые мурашками бёдра. Антон пока не готов к активным действиям, и Арсений не торопит, с удовольствием потягивает ледяное сладкое вино, и просто смотрит, весь обращаясь в кристально-чистую любовь, обнажённую ненадолго прогоревшей, но всё ещё опасно тлеющей где-то внутри страстью. Сделав небольшой глоток, он наклоняется, чтобы поцеловать угластое плечо, и сыто, лениво улыбается. Антон от этого прикосновения мелко сладко вздрагивает и тихо стонет, то ли протестующе, то ли благодарно. Антон, чувствуя подступающую оглушительную волну оргазма, матерится, как портовый нищий, сквозь сжатые зубы, и бог его знает, что о них думают соседи, потому что и на меньших оборотах эмоций он совсем-совсем не тихий, а уж в постели… Но до соседей дела нет, никакого дела, как и до всего остального мира. Когда льдинки в бокале тают наполовину, Антон сладко вздрагивает и нехотя, лениво возится, перекатившись на спину и опять устроив голову у Арсения на плече, но так, чтобы теперь, наконец, открыв всё ещё тёмные глаза, посмотреть на любовника. Арсений поднимает руку, чтобы взять с полки второй бокал, но Антон коротко мотает головой и хитро улыбается, приоткрывая рот. Вино, густое и тёмное, течёт по губам и пачкает подушку каплями, перетекая изо рта в рот, и, наверное, это вот — самое интимное и нежное, недоступное ни одному из смертных, что между ними может происходить. Антон, так-то, сладкое красное не очень не любит, но соглашается, что каждому событию — свой вкус, и сейчас ни один другой напиток не был бы столь подходящим моменту. Получив несколько глотков вина, Антон откидывает голову и сладко улыбается, когда Арсений, знающий этот ритуал в точности до миллисекунды, кладёт себе на живот пепельницу и пачку сигарет. Антон блаженно сопит, вяло сжимая фильтр губами и щёлкая зажигалкой. Микс острых, головокружительных запахов густой августовской ночи, табака и секса — не для слабых духом, и Арсений вдыхает его полной грудью, пьянея сильнее, чем от вина в бокале. Антон расслабленно курит, пьёт вино теперь из своего бокала, и просто наслаждается моментом. Арсений смотрит, не моргая, как к тёмным, зацелованным губам на несколько мгновений прижимаются тонкие пальцы, сжимающие фильтр тлеющей сигареты, и тихо дуреет. Антон выдыхает дым неторопливо, через рот и через нос одновременно, стряхивая пепел в пепельницу, и затягивается снова. Перед очередной затяжкой, Арсений ловит хрупкое запястье, увешанное разномастными браслетами, медленно подносит тёплую кисть к своим губам, и затягивается сам. Арсений не курит никогда-никогда — только после невозможно горячего секса, когда они не виделись несколько мучительных дней, дурея от тоски и слишком остро вспыхивающего желания. Антон смотрит на него удивлённо, чуть приподняв светлые брови, но ничего не говорит: ему слишком нравится быть исключительным, единственным, с кем Арсений идёт наперекор самому себе. Дым горький и прохладно-ментоловый, Арсений вдыхает его неглубоко, больше ради процесса, чем для ощущений, и выдыхает, конечно, не настолько профессионально-картинно, как это выходит у Антона. — О, — хрипло говорит Антон, и устраивается удобнее, затушив окурок и тут же прикурив новую сигарету, — тебе понравится. Поцелуй меня. Антон делает глоток вина, потом глубоко затягивается, и, почти невесомо прикоснувшись к тёплым губам, медленно выталкивает густой терпкий дым в податливый рот и мягко мажет языком к тёплому языку. Арсений вздрагивает от этого прикосновения, вдыхает полупрозрачный дым и осторожно выдыхает его в сторону, тут же возвращаясь к лёгкому, медленному поцелую. И Антону совершенно не нужно спрашивать, чтобы убедиться, что Арсению очень, очень понравилось. Антон курит, держа в одной руке сигарету, а в другой полупустой бокал, в котором вино уже щедро разбавлено талой водой, а Арсений устраивается, заложив свободную руку за голову, и улыбается, потому что Антон, кажется, вовсе не собирается заканчивать всё это таинство и засыпать. Наоборот — он просыпается всем телом, до самых кончиков пальцев, всем собой излучая сытое довольство и глупое, ребяческое счастье. — А прикинь, — говорит он всё ещё хриплым густым голосом, глядя куда-то в открытое окно, — что мы с тобой — вовсе не мы. — А кто? Иногда Антон начинает фантазировать, и Арсений слушает его всегда внимательно и жадно, запоминая каждую, зачастую безумную, идею. — Бонни и Клайд. Арсений немного удивляется, и Антон, заметив это, спеша поделиться в красках, взмахивает длинной рукой-крылом, от чего несколько винных брызг вспыхивают на бледной коже груди в россыпи тёмных родинок. Антон смахивает их пальцами с зажатой сигаретой, торопливо слизывает, и смотрит, смотрит во все глаза — весёлые и тёмные. — Ну прикинь! Настоящие Бонни и Клайд, и нас уже разыскивает полиция, и мы наворотили дел, но нам плевать — мир с ума сходит, талдыча наши имена, а мы спрятались тут, и занимаемся любовью, потому что никто на всём белом свете не знает об этом нашем укрытии. — Сколько банков мы уже ограбили? — Не помню, я сбился со счёта на десятом или одиннадцатом. — Мы, выходит, ужасно богаты? — Да, и нам срочно нужно придумать план, как мы сбежим из страны. Мне, знаешь, вовсе не улыбается сесть в тюрьму на пару пожизненных. — Да уж, — Арсений как-то неосознанно подыгрывает, вдруг в красках ощущая себя одним из этих обезумевши романтиков. — Вряд ли нам дадут одну камеру на двоих. — Почему? — Потому что разнополых преступников не сажают даже в одну тюрьму, Бонни, дорогая. К тому же, вместе мы точно придумаем план побега. — Хреново, — хмурится Антон и одним махом допивает вино, просто отпуская бокал, и тот катится по полу, чудом не разбившись. — Нам никак нельзя попадаться. — Есть у меня один приятель, — тихо говорит Арсений, и сам верит своим словам, потому что не заразиться авантюрными идеями Антона просто невозможно. — Помнишь, я тебе рассказывал — Дикий Сержио. — О, — Антон округляет глаза, и тушит новый окурок в пепельнице, пока ещё не пострадавшей от его беспокойных рук-крыльев. — Тот, что, по слухам, убил двадцать три человека? — На самом деле, не больше шестнадцати — эти проныры из газет вечно всё преувеличивают. — Тоже нехило. — Да, он совершенно отмороженный. Так вот, когда-то давно, лет шесть назад, ещё до знакомства с тобой, я оказал ему очень большую услугу, и теперь он передо мной в долгу. Помимо грабежа, он занимается профессиональной подделкой документов. У нас достаточно денег, любовь моя, так что на новые паспорта хватит с головой. — А Диметрос сможет помочь нам выбраться из этого проклятого города, — он мне тоже кое-что задолжал. Арсений серьёзно кивает, уже предвкушая полное новых захватывающих опасностей, но твёрдо уверен, что они выживут, выберутся задолго до прописанного им историей трагического конца. За окном в тишине вспыхивает, и почти сразу оглушительный гром раскатом накрывает неподготовленный город. Первые тугие капли разбиваются о карниз, и Антон всем телом поворачивается к окну. Гроза обрушивается неожиданно и яростно, тугие струи падают строго вертикально, словно вздумала вдруг затопить весь мир. — Я передумал, — бормочет Антон, встаёт на ноги и, чуть прихрамывая, подходит к подоконнику и усаживается на него голой задницей. — Не хочу быть Бонни, не хочу умирать. — Промокнешь. — Ну и что? Приходится встать тоже, хотя бы для того, чтобы принести пепельницу и уже пустеющую пачку сигарет: теперь Антон не перестанет курить, пока не уснёт — уж Арсений-то знает. ливень какой-то неправдоподобно тёплый, и бок Антона моментально покрывается блестящими каплями. Как, просто, господи, — как можно умудряться оставаться таким нелепым нескладным цапелем, но, при этом, быть буквально воплощением запредельной красоты и эстетики? Арсений не торопится подойти вплотную, чтобы полюбоваться. И даже берёт с кучи сваленной на стуле одежды свой телефон, делает целый десяток кадров, ни один из которых никто никогда не увидит. — Арс, — тихо зовёт Антон, и голос его теряется в перестуке капель. — М? — Никогда меня не отпускай. К головокружительным качелям от ребячливой игры к обезоруживающей искренности Арсений, кажется, до сих пор до конца не привык, но и не хочет привыкать: удивляться ему так нравится. Он подходит как раз в нужную секунду, потому что Антон, как любой ребёнок, начисто лишённый инстинкта самосохранения, с какой-то пугающей лёгкостью перекидывает длиннющие свои ноги через оконную раму, подставляя венец физической красоты разбесившейся грозе. Арсений обнимает его поперёк тощего живота и держит крепко-крепко. Руки моментально намокают и покрываются мурашками, и это даже приятно. Арсений прижимается грудью к чуть ссутуленной спине и кладёт голову подбородком на плечо. Тяжёлые быстрые капли умывают лицо, и чёлка скоро прилипает ко лбу. — Никогда не отпущу, — обещает он, оставляя уверенный, многообещающий поцелуй на длинной шее, словно печать, скрепляющую его обещание. — Ни за что не отпущу, душа моя, не бойся. Ничего не бойся. — А и не боюсь, — тихо говорит Антон, слизывая с губ дождевую воду, и медленно вытягивает вперёд руки, в улицу, в рушащееся на землю небо. — Я удержу. — Я знаю. Кто, если не ты? Наверное, если бы кто-то из спешащих в укрытие прохожих поднял голову, он застал бы максимально странную картину в окне на пятнадцатом этаже. Но какое до них дело, честное слово… — Антон? — Я тебя тоже, очень сильно, Арс. Сильнее, чем эта гроза. Небо, устланное тяжёлыми тучами, в какой раз вспыхивает ослепительно белым, почти одновременно с этим рявкает громом, но Антон, обычно недолюбливающий резкие звуки, сейчас даже не вздрагивает, доверчиво и уверенно в собственной безопасности подставляя ноги, лицо, руки, тощий живот сплошной стене дождя. Потом он всё же пересаживается ногами в комнату, чтобы мокрыми пальцами вытянуть из пачки очередную чуть помятую сигарету, и курит медленно и вдумчиво. Допивает вино из бокала Арсения, и как-то непривычно долго молчит. Дождь барабанит по его узкой спине. Арсений смотрит на него, но не подгоняет поделиться мыслями: у них целая вечность в запасе, некуда спешить. — Знаешь, почему не холодно? — Почему? — Потому что ты — солнце, Арс. Звучит пошловато, но ты же знаешь, о чем я. — Знаю. Такие вот, совсем нечастые, но убийственно искренние признания Арсений хранит в сердце, как самые дорогие сокровища. И улыбается, потому что солнце просто обязано светить своему единственному человеку. — Ты никогда не будешь сиять никому другому. И не просьба это, не вопрос — лишь констатация факта. — Погасну, если не тебе. — Обещаешь? — Клянусь. Порывы души в Антоне вспыхивают резко и без предупреждения, так же быстро и легко угасая, когда он высказывает всё, что считал нужным. Поэтому он просто улыбается, выдыхая очередной клуб дыма, нехотя растворяющийся во влажном воздухе. — Я мокрый весь. Вообще весь, Арс, ты бы знал. Арсений невольно прыскает, потому что и не поймёшь так сразу — кокетничает, или просто по-детски жалуется. — Мне стоит вытереть полотенцем вашу пострадавшую задницу, любовь моя? — Ну, если ты не хочешь спать с мокрой задницей… Докурив, кажется, на сегодня последнюю сигарету, Антон просто, как есть, плюхается в кровать на живот, и блаженно вытягивает руки, подмяв под голову подушку. Арсений ненадолго оставляет эту красоту, чтобы взять из ванной полотенце, садится рядом и мягко отирает мокрую, всю в каплях, едва уловимо золотистую спину, поясницу, узкие бёдра. Процесс растягивается на бесконечные минуты, потому что не поцеловать каждый высушенный сантиметр теплеющий под прикосновениями кожи — невозможно. — Арс, — тянет Антон и смеётся в подушку, — если ты продолжишь в том же духе, то мы не скоро спать ляжем. — А ты не хочешь? — Тебя? Я всегда тебя хочу. В этот раз Антон и сам не торопит события, просто наслаждается прикосновениями, не шумит и не матерится, а только дышит глубоко и сладко, вбирая в себя все чувства своего любовника, до капли. И засыпает, кажется, в тот же миг, когда Арсений, разгорячённый и расплавленный, ложится на него сверху, оставляя смазанный поцелуй на ребристой позвонками холке. И не тяжело ему, не душно, только очень хорошо. А гроза грохочет до самого утра, капли заполняют забытые на подоконнике бокал и пепельницу, так мощно и уверенно, словно и само сущее хочет защитить маленькую комнату на пятнадцатом этаже, кем бы ни были двое навечно влюблённых, прячущихся в ней: Бонни и Клайдом, рыцарем и принцессой, Сидом и Нэнси, Маяковским и Лилей Брик, простыми в сущности Арсением и Антоном, — небу всё едино. OWARI