Одобрение, игра, привязанность

Они бьются с записями с самого утра, а на дворе уже полдень. Рихард устало трет лицо руками, длинно выдыхает. Даже курить уже невмоготу — во рту стоит гадостный привкус и в горле першит, но сигарета, зажатая в пальцах, — привычный жест, иррационально успокаивающий. Рихард качается на чаше весов, раздумывая, нужно ему это или нет. Успокоиться или получить очередную порцию сдавливающей виски боли? Хотя все иллюзия. Они на взводе, перебирают сырыми демо в компьютере, как Адзуки-араи* свои бобами в речке — Рихард услышал случайно про это существо, когда они гостили в Японии. Тилль даже напевает что-то угрожающее себе под нос, стараясь абстрагироваться от всего окружения — звуковое сопровождение для демона. Бессмысленно. Музыка не укладывается на слова, а слова не подходят к музыке; они вяло грызутся, и громкая ссора до сих пор не вспыхнула только потому, что все слишком устали, чтобы орать. Это такая тупая, тягостная усталость, нехорошая. Не как после секса или усердной тренировки в зале. Больше смахивает на то, когда занят унылой и бесполезной работой, выматывающей мозг и отнимающей последние крохи куража и запала. Только вот ее все равно надо сделать, и Рихард все же выбивает очередную сигарету из пачки и подкуривает. Похуй на боль — за дымом так по-детски глупо хочется спрятаться от стресса, от тягостного молчания и гудения компьютеров. Якоб устал прожигать их недовольными взглядами и ушел еще минут двадцать, у самого Рихарда не получилось заразить остальных энтузиазмом, и все просто катится… Черт знает куда. Разве можно вдохновить кого-то, когда сам ощущаешь себя дырявым ковшом, из которого вытекают последние капли затхлой, цветущей воды? Рихарда пронзает острая вспышка отчаяния — неужели это все, неужели с группой будет покончено на этом альбоме? Эта вспышка — первая за долгое время яркая эмоция, и Рихарду вдвойне горько из-за того, что эмоция эта такая… Неказистая, черная. Вовсе не радостная. Он делает несколько неглубоких затяжек больше для того, чтобы сигарета не горела понапрасну. Оливер негромко бормочет «Дерьмо» и первым выходит из комнаты. Рихард ему благодарен — это как-будто вскрыть абсцесс. Становится легче, пульсирующая боль уходит вместе с кровью и гноем. За Оливером сразу же вскакивает Тилль, выбегает практически из комнаты, и шуршит входная раздвижная дверь. Наверняка Тилля не стоит ждать аж до самого ужина. Флаке, подумав и открыв окно, тоже покидает студию, и Рихард остается один. Ну Шнайдер и Пауль не в счет. Первый хмурит брови и неодобрительно поджимает губы, кажется, с самого первого дня их нахождения здесь. Как же, завел извечную шарманку про усложнение партий. На Пауля Рихард даже не смотрит. Этой невыносимой занозы, этого острого на язык ублюдка просто не существует. Боль в висках плещется с удвоенной силой, и Рихард раздраженно давит окурок в переполненной пепельнице. Наверно, ему полегчало бы, будь вместо пепельницы чашка Пауля с остатками кофе. — Эй, Пауль, подойди пожалуйста, — негромко зовет Шнайдер, и Рихард сквозь устало сощуренные глаза наблюдает, как их бессменный критикан всего и вся плавно поднимается с дивана и следует на зов. Шнайдер сидит за компьютером, безрезультатно миксуя туда-сюда партии, щелкает мышкой с умным видом. Позер. Рихард задумчиво скользит взглядом вдоль спины Пауля. Он навис над Шнайдером: одной ладонью упершись в столешницу, а второй в спинку стула, давя. Рихард отвлечено отмечает, что Шнайдер наверняка слышит над ухом тихое теплое сопение, а лицо Пауля наверняка щекочут отдельные волоски из копны пушистых кудрей Шнайдера. Наверно, он даже может ощущать плечом горячность чужого тела. Пауль что-то негромко говорит, смотря в монитор. Наверняка какое-нибудь, звучащее странно слащаво «Да, Шнай?», затем поворачивается к Шнайдеру, а тот оборачивается в ответ и мягко улыбается. По комнате плывет новая вариация новой песни, и Рихард отмечает про себя неплохое сочетание собственной партии с басовой линией, которую Оливер наиграл буквально вчера. Он кивает сам себе, смакуя каждую ноту и стараясь не смотреть, как ладонь Пауля мягко гладит напряженное плечо Шнайдера в одобряющем жесте.

***

Им нужно развеяться. Отвлечься. Перезагрузиться. Поэтому, когда кто-то бросил классическое и отчаянно-злое «хочу нажраться в говно», никто не был против. Ближайший то ли город, то ли деревня приятно порадовал неплохой выпивкой в единственном баре и куда сильнее порадовал тем, что выпивку там можно было купить и забрать с собой. Все же лучше им пить за закрытыми стенами, а то слухи поползут с неумолимостью облака саранчи. Rammstein пишут альбом, Rammstein собрались в тур, Rammstein на грани распада… Все как всегда — ничего нового. Рихард рад, что все практически единогласно решили вернуться в свою крепость на холме. Оттуда открывается вид на чудный закат, и там можно без опасений быть замеченным набить друг другу морды и поорать, кроя матом незадачливых коллег, которые все остопиздели до горького кома в горле. Это чувство покидает Рихарда после первого круга тостов и рюмок, и он даже посмеивается, наблюдая за тем, как Пауль и Флаке сражаются в настольный футбол против Шнайдера и Оливера. Панки против первых птенчиков, подобранных Рихардом, а те, кажется, выигрывают, и в груди разливается тепло от громких возмущенных криков и не менее громкого хохота. Шнайдер уже прилично пьян, широко улыбается и мягко покачивается; Флаке не отстает, но движения чуть более скупые. Оливер сосредоточен — так сразу и не скажешь, что налегал на спиртное больше всех остальных. Ручки с игроками в его ладонях с длинными пальцами выглядят совсем игрушечными, и Рихарду даже кажется, что те могут сломаться в любой момент. Пауль откровенно бесится, проигрывая, но ничего не может сделать. Только смотрит яростно на Шнайдера, записавшегося ему в противники, и пропускает очередной гол. — Ах ты зараза! Шнайдер хохочет, пьяно похрюкивая, улыбается широко-широко, отбрасывая движением головы назад мешающиеся кудри. У Рихарда ни единой мысли, почему волосы нельзя было сколоть, но Шнайдеру, видимо, по кайфу вечно смахивать со лба слегка влажные тяжелые пряди. Рихард только сейчас замечает, насколько его волосы уже стали длинными, спускаются ниже плеч, маслянисто поблескивая в неярком свете ламп. Пауль задиристо кидается вперед в поисках мести, и Шнайдер переходит совсем уже на визг, когда ребра ему принимаются считать ловкие пальцы. Теплые подушечки на тонкую ткань растянутой вылинявшей футболки, наглость, позволяющая Паулю скользить к самым подмышкам и крыльями, а затем прихватывать мягкие бока. Он щекочет Шнайдера до колик и икоты, заставляя согнуться, сам теряя злые искры в глазах, смеясь, потому что смех Шнайдера хоть и совершенно ужасен на звук — точно так же ужасно заразителен. Гвалт и крики достигают апогея, и Рихард опрокидывает в себя очередную стопку. Он разогрелся достаточно, чтобы пойти выловить в кустах у дома Тилля и предложить сыграть с проигравшей парочкой ради выхода в финал.

***

Сонный, он, пошатываясь, вваливается в одно из утр на кухню. Рихард не имеет ни малейшего понятия, почему проснулся так рано и почему не перевернулся на другой бок, не продолжил сон, но что-либо менять уже поздно. В животе слегка подводит от голода; он наливает себе в стакан немного воды, стремясь забить это чувство и раздумывая параллельно, что бы себе приготовить быстрого на завтрак. Даже в такое раннее утро в кухне он не один. Неразлучная парочка Шнайдер-Пауль тоже торчат здесь, молча кивают в знак приветствия: Шнайдер — с мягкой улыбкой, Пауль — отвлеченно, больше отдавая дань вежливости, чем искренне радуясь Рихарду и тому факту, что тот вообще проснулся. Рихард надменно фыркает себе под нос. Ставит на плиту кастрюльку с водой, оставляя ту закипать под крышкой, щелкает кофемашиной. Хочет закурить по привычке, но в шортах болтается только зажигалка и девственно пустая пачка. Тихо чертыхнувшись, Рихард выбрасывает ту в мусорное ведро и принимается медитировать над кофемашиной, вознося молитвы кофейному богу, чтобы ждать пришлось не слишком долго. — Когда ты их уже обрежешь? — раздается довольно-ворчливое из-за спины, и Рихард бросает туда осторожный взгляд, прикрывшись ресницами. Шнайдер увлечен газетой, будто ему все семьдесят, а Пауль, морща нос, дергает его за кудряшки, свободно рассыпавшиеся по плечам. — Если не нравится — чего трогаешь? Меня все устраивает, — отзывается тот, шелестит страницами. И — Рихарда пронзает даже этой вспышкой, и по затылку ползут мурашки — довольно жмурится, когда Пауль тянет сильнее, а затем и проводит ногтями легко у самой макушки, у корней волос. У этих двоих вообще существует понятие интимной зоны? Рихард не знает. Иногда ему кажется, что, если бы у Шнайдера и Пауля была возможность как-то вплавиться друг в друга и трансформироваться в одно несносное существо — они бы так и сделали. У Рихарда холодеет все в горле от одной только мысли, что кто-то кроме, возможно, Киры и стилиста будет прикасаться к его волосам. А эти двое… — Ты похож на бабушку с ними, — продолжает Пауль, но не убирает рук, запустив в густую копну волос уже обе ладони. Копошится, перекладывает прядки, загибая те против роста, любуется затем, как они возвращаются в первоначальное положение. Нежные прикосновения к коже, мягкое давление пальцев на затылок. Шнайдер тихо посмеивается, откидывает голову назад, позволяя Паулю лепить из своих волос невесть что, забывая про газету. Рихард думает, что даже сцена поцелуя этих двоих не выбила бы его из колеи больше, чем это: пропущенная мимо ушей обидная ремарка, доверчиво подставленная к прикосновениям голова, доверительно зажмуренные глаза. Он быстро отворачивается обратно к кофемашине, стараясь не прислушиваться к шепоткам за спиной и тихим смешкам. Кажется, Шнайдер послал Пауля в задницу — и тот ответил что-то подозрительно похожее на «А ты разрешишь?».