ты только держи меня крепко

— Ах, Волче, я совсем не чувствую дна! — сквозь смех кричал Серёжа, беспомощно барахтаясь в воде. Плавать Разумовский не умел, да и учиться, особо, было некогда. Это сегодня, ради забавы, Олег потащил его на озеро… И, когда узнал, что Серёжа не умеет плавать, загорелся идеей научить его. Парню эта затея с озером сразу не понравилась, но как только Серёжа увидел водную гладь, в которой отражалось оранжевое небо, сразу откинул все свои сомнения. Вода приятно ласкала кожу. Со дна поднимались маленькие пузырьки воздуха, которые щекотали руки и спину. Олег и Серёжа следовали за солнечной дорожкой, заходя поглубже. Им сегодня повезло: людей на озере не было. Обычно, вечером тут было шумно, неуютно. А сейчас, такой красивый закат, и — никого… — Тебе нужно грести вот так, — Олег показывал Разумовскому правильные движения рук. Тот с вниманием наблюдал, пытался повторить, но каждый раз, когда ноги отрывались от песка, и Серёжа пробовал грести, он тут же начинал тонуть. Крепкие руки Олега быстро его подхватывали и не давали уйти под воду с головой. Разумовский цеплялся за них, иногда утягивая Олега за собой, чем только вызывал у мужчины смех и улыбку. Выглядел Серёжа максимально неуклюже и очень мило. У Олега сердце таяло от этих испуганных голубых глаз и детской улыбки, когда на воде удавалось продержаться на пару секунд дольше, чем в предыдущий раз. Заходить глубже не хотелось. А вдруг Серёжа наглотается воды? А вдруг он запаникует? Вдруг что-то пойдёт не так? Олег крепко держал Серёжу за талию, даже когда тот не пытался плавать, а просто стоял рядом. И, честно говоря, вероятность, что Разумовский все же пойдёт ко дну, была в таком положении выше, чем если бы он зашёл глубже: от такой заботы у Серёжи подкашивались колени. Все тело словно давало слабину. Разумовский был готов обмякнуть в этих руках, забив на плавание, просто в них раствориться. В воде его кожа становилась в разы чувствительнее, чем обычно, и, когда он касался Олега, живот тянуло, а дыхание начинало сбиваться. И как тут плавать учиться, если самовольно готов идти ко дну, лишь бы снова оказаться в этой крепкой хватке, снова почувствовать чужую кожу на своей? И вот, Олег в очередной раз показывает Серёже, как надо двигать руками, ногами, позволяет ему распластаться в воде, и… Серёжа снова начинает хаотично барахтаться, совсем не так, как ему показывали. Разумовский заходится смехом от собственной беспомощности, ведь его немного подтолкни, утонет же! Не уследив за ситуацией, вместе со вдохом Серёжа набирает в рот воды, давится ей. Руки-ноги в разные стороны. Плеск. Кашель. Дно тут же уходит из-под ног, и Серёжу словно затягивает на глубину. — Олег! — успевает булькнуть Разумовский, прежде чем блестящие, огненные волосы почти полностью уходят под воду. Волков тут же ныряет за ним, хватает, и тянет наверх. Досмеялся! Серёжа делает шумный вдох, не открывая глаз. Вцепившись в Олега со всех сил, он начинает откашливаться, отплевываться, и, наконец, открывает глаза. Такие испуганные… — О-Олег… Я… Мне… — Серёжа все ещё тяжело дышит, заглатывая с каждым словом все больше воздуха. — Я так испугался… — перебивает его перепуганный лепет Олег, убирая с лица мокрые волосы. — Думаю, на сегодня уроков хватит. Хочешь, я тебя так… на руках поношу? Серёжа улыбается, снова так искренне… по-детски. — Ты только держи меня крепко, хорошо? — спрашивает Разумовский, немного ослабляя собственную хватку, позволяя себе раствориться в чужих объятьях. — Обещаешь? — Обещаю. Олег не выдерживает, тянется к ещё подрагивающим губам, и… целует, целует, целует! Целует так, словно кроме этих губ для него ничего не существует. Поцелуи получаются рваные, влажные. Губы Волкова скользят сначала на щеку Серёжи, затем на подбородок, а когда оказываются на шее, Серёжа откидывает голову назад, еле подавляя довольный стон. Его пальцы врезаются в кожу, да так, что где-то синяк точно да проявится! А Олег держит Серёжу так крепко, насколько вообще может. Обещал ведь. Солнце тем временем успело уйти за горизонт, оставив после себя яркое рыжее небо. Вокруг все стихло. И только плеск воды, приглушённые стоны и сбитое дыхание нарушали вечернюю, почти ночную тишину.