There will be pain

«Когда ты теряешь кого-то, это чувство всегда остаётся с тобой, постоянно напоминая тебе, как легко можно пораниться.»

So far — Olafur Arnalds

      Смертоносное осознание накрыло его будто лавиной. Перед ним замигал свет, а сам Барнс вообще забыл, как дышать. Время начало стремительно замедляться, а фон замыливаться, как в банальной драме. Только её силуэт и девочка, которую она прижимала к себе, целуя в розовые щечки и лобик. Она, видимо, жутко скучала по ней, раз слышались ласковые слова любви. Джеймс не мог поверить, что в пяти метрах от него была именно Соколова, способная проявлять любовь. Любовь и она — две несовместимые вещи.       Девушка обернулась, тут же находя глаза Барнса. Он был в ступоре и не способен был показать ничего кроме шока. Его взгляд метался от Александры к её дочери (?), в попытке хоть что-то донести мозгу, где началась загрузка длинною в вечность. Пытался найти сходство, а не замечал буквально ничего. Глаза у девочки вовсе не зеленые, ближе к сероватому оттенку, да и черты лица мягче, чем у Соколовой. Единственное — цвет волос, как у Александры в две тысячи одиннадцатом. Но во взгляде ребенка было такое понимание и серьезность, будто она только что не впервые за полтора года увидела вживую собственную мать. Взгляд был одинаковым: колким, буквально ледяным. Как у пятилетки могли быть подобные глаза, он не понимал. Но только это и вызывало у него уверенность, что это дочь Соколовой. — Барнс, ты можешь остановиться в гостевом доме столько, сколько тебе нужно, — Соколова кивнула на небольшой домик справа и тут же, развернувшись, двинулась внутрь основного дома.       Джеймс не понимал. Стоял и попросту не понимал, откуда у вечно забитой в угол Александры был такой дом, дочь, и нефиговенькая жизнь в Норвегии. По словам и досье она была всё это время в бегах, грабила мелких предпринимателей, а тут такое. Будто кто-то за неё жил ту жизнь, о которой все предполагали. Но этот контраст, это несоответствие не на шутку пугало Джеймса. Вдруг, Соколова на самом деле всё это время была в Красной комнате, а деяния от её лица делал кто-то другой, как тогда, когда его подставили в Вашингтоне. Хотел было окликнуть, но тут же заметил, как на лице девушки была широкая улыбка, когда она смотрела на дочь, что-то оживленно говорящую.       Он воспользуется предложением Александры только чтобы утром её выцепить и поговорить. Сейчас он становился тем самым перебежчиком, потому что видел всю неясность картинки. Вспоминая о всех способностях когда-то лучшей шпионки Красной комнаты, ему в голову приходил вариант того, что она с легкостью смогла найти себе замену, которая бы отводила от неё все подозрения. Но видео с «поля боя», новые эксперименты Дрейкова… Это не укладывалось в голове. Заметив, что девушка скрылась в доме, Барнс с размаху заехал ногой по колесу машины, тут же запуская пальцы в отросшие волосы. Его явно не её двойная жизнь в тот момент беспокоила.       Внутренний голос буквально кричал о конце. О том самом конце, который он не мог предугадать пять лет назад. Ведь думал, что Соколова со своей собачьей натурой будет в коленях у него сидеть, вилять бедрышками и умолять остаться с ней. Думал, что будет убиваться по нему, с силой привязываться к нему, как утопленник к камню, который тянул его на дно. Никто, кроме Александры не был способен на такое поведение, ведь: «Не уходи! Никуда от меня не уходи! Не бросай меня», — выбились у него в голове словно кровью, и до сих пор эхом разносилось по невъебенно узкому пространству мозга. Не могла Саша уйти от него.       Могла продать информацию, сдать его с потрохами, выпихнуть на улицу в тридцатиградусный мороз, но точно не изменить. Своему выбору она была верна всегда. Даже если бы она поставила себя на первое место, не способна была бы закрыть глаза на всё, что происходило с ними за год. Более того, Барнс был абсолютно уверен, что Саша являлась однолюбкой. И это исходило не только из её слов. Она вовремя знала, когда ей стоило остановиться, в особенности когда конфликт происходил между ними. Да, она была психопаткой, но верной до чертиков. И духовно, и физически она должна была принадлежать ему. И это не просто детское желание Джеймса.       Это неадекватно и сумасшедше, когда он, сидя перед ней на коленях, выпивший несколько бутылок водки за раз, ощущал опьянение, просил её стать его женой и сбежать куда-то на край света, сейчас буквально видел, что у неё ребенок от другого человека, которого, она, наверное, пиздец как любила.

16 апреля 2012

— Тебя мучают воспоминания? — еле слышно спросила девушка, робко запуская пальцы ему в волосы, будто боясь, что он ей сейчас эту руку выломает.       Мужчина зажмурился, больно кривя губы. От него пахло алкоголем. Впервые за такое долгое время он смог напиться, да так, что язык заплетался. На лбу выступила испарина, медленно скатывающаяся вниз по виску и впитывающаяся в ворот футболки. Больше всего ему нужно было, чтобы Саша находилась с ним все те два часа, когда он опустошал эти злополучные бутылки, что были тщательно спрятаны под десятком одеял. Сидел на полу, уложив свою голову ей между тощих коленок, и ожидал, что его наконец-то отпустит. Она же, наматывая на длинные пальцы его волосы, думала куда бы заткнуть себя в этой маленькой квартире, лишь бы не стыкаться с последствиями своего неудачного эксперимента.       Ведь думала, что, если бы всё получилось, у Джеймса не осталось бы воспоминаний об убийствах, сделанных Зимним Солдатом. Но нет. Его это мучило. А значит, мучило и её. — Где ты была? — проскулил, словно подстреленный пёс, Барнс.       Сердце девушки пропустило удар. Она не знала, что ответить, ведь на пьяную голову он всё равно ничего не поймет. Барнс сделал ей вчера очень больно своими словами, намного больнее, чем тогда, когда выломал ей бедренную кость. Поэтому Соколова и пыталась потеряться последние сутки в парке недалеко от дома, скурив несколько пачек сигарет. «Ничего между нами нет». Ударило отчаянно, уничтожая все стены на своём пути. Убийцы нынче умели делать больно ещё и словами. Еще более её удивляло, что она смогла почувствовать подобное. Ведь мадам «Б» всегда говорила, что Соколова не умела ничего, кроме того, чтобы убивать людей.       «Озлобленная, эгоистичная сука, не способная ничего ни к кому чувствовать, — говорила женщина и добавляла: — Хорошего тебе дня, дорогая».       Тогда Саша это пережила, смирилась с подобным званием, которым её окрестили в Красной комнате на всю жизнь. А теперь не могла. Глотала слезы, лишь бы не показывать свои чувства ему, такому же безразличному уроду, какой являлась сама. Внутри словно в обратной съемке зашивалась её несуществующая душа. Шилась резко, больно, стягивалась, выпуская темно-красные капли крови, что стекали к тому шарику внутри её живота, порождающему всех бабочек. К черту человеческую физиологию. Так или иначе, ни Барнс, ни Соколова не являлись простыми людьми. Они суперсолдаты в руках разных людей, дерущихся за одну цель — мировое господство. — Где? — словно в бреду продолжал мужчина, раскачиваясь из стороны в сторону.       В тот момент он думал, что рядом с ним находился фантом. Александра не могла и слова произнести, знала, что голос надломится, выдаст её, и тогда всё раскрошится, как то рождественское печенье, которое они единожды готовили вместе. Пусть начнет её ненавидеть, пусть сделает всё, чтобы именно это чувство захотела ощущать она. Чтобы ей не хотелось обнимать его лицо ладошками, покрывать кожу мокрыми поцелуями и шептать на родном языке: «Ты спас мне жизнь». Последней дурой она была. Сама бы сбежала, сама бы устроила себе жизнь, а тут в голову стрельнуло потянуть его за собой, а теперь разгребала последствия. Не он спас тебе жизнь, а ты ему. — Сашка, — по телу девушки пробежались мурашки от резкого холода бионической руки Барнса. Он обнимал её словно ребенок, двумя руками, прикладываясь рукой к голой ноге. — Давай сбежим куда-то очень далеко, — в тот миг он казался просто Джеймсом, которого Соколова никогда не знала. Тем парнем во времена второй мировой, до ГИДРЫ. — Стань моей женой. Станешь?       Нет. Не станет. Именно это хотела заорать, да так, чтобы он сам захотел упасть к ней в ноги и умолял о прощении. Только этого не случиться. Слова застряли в горле девушки. Она была слаба и морально, и физически. Не знала реального мира, того, что биологически во многих женщинах заложено желание стать той самой хранительницей домашнего очага. Её тянуло куда-то не туда. Туда, где она смогла бы стать спасательным кругом, отдавать всю себя, лишь бы подарить кому-то то, что никогда не имела сама. Укусила себя за губу и трясущейся рукой дотронулась к шее Джеймса. Медленно вела линию, в поисках нужной точки. На глазах выступили слезы. Сутки вне его присутствия не помогли.       Нажала, тут же почувствовав как его руки ослабли, а голова стала тяжелее. Шмыгнула носом, понимая, что еще секунда, и она просто взорвется на миллион маленьких частичек, которые нельзя будет собрать. Барнс был гребаным притворщиком. Ненастоящим, поверхностным и ещё тысяча синонимов, которые Соколова только могла подобрать его личности. Ни одна из его личностей не имела ничего хорошего, и тогда девушка начинала задумываться: зачем было это спасение? Зачем было подвергать саму себя опасности, прячась в канализации недалеко от Марьиной Горки, зная, что Дрейков кинул все силы только чтобы найти свою ненаглядную «птицу». Каждый шаг Соколовой буквально был шагом навстречу к верной смерти.       Стать женой это фильм не для неё. Родить ребенка — тоже. Связать свою жизнь с человеком, который единожды поблагодарил её за спасение от ГИДРЫ — худший расклад событий, который только мог произойти. С глухим звуком усевшись на подоконник в кухне, Александра, сунув колпачок от ручки себе в зубы, начала писать на огрызке старой газеты. Это не было планом, скорее спонтанное решение. Им нужно было поговорить вне дома, там, где оба могли контролировать свою агрессию. Ближайший паб, где тусовалось достаточное количество пьяниц и девушек по вызову — вполне подходило. Писала на русском, который в тот момент для Барнса был более-менее понятен. А в конце по привычке нарисовала смайлик.

Гребанный ребенок.

***

      В доме пахло корицей. Светлая гостиная совмещенная с кухней вмещала в себя самое необходимое для жизни небедного человека. Окидывая взглядом помещение, Барнс замечал, что сквозь панорамные окна, по бокам которых была светлая тюль, пропускали сквозь себя лунный свет, совсем недавно пробившийся через облака. Для кого-то это было бы уютно, но точно не для него. Не верил он, что столько времени им приходилось находится в буквально бомжатской квартире, где через раз были освещение и подача воды. Бросив рюкзак у двери, Джеймс шагнул внутрь, ожидая услышать хотя бы скрип паркета. Но и его не было. Вылизано до идеала, словно сюда вбито миллионы баксов. Откуда всё это у Соколовой?       Глянул на стены в попытке найти хотя бы какой-то факт того, что всё это не её. Но даже тут он нашел несколько рамок с фотографиями, где была маленькая девочка, неизвестная ему девушка всё с тем же ребенком, и Соколова со светлыми волосами. Хочешь иметь хорошую конспирацию — смени прическу. Взяв в руки рамку, где был ребенок трех лет и Александра, Барнс пригляделся к дате. Они были окруженные воздушными шарами и подарками. Решив, что по старинке кто-то сзади должен был что-то написать, мужчина раскрыл рамку и обнаружил, что был прав.       «Мишель Уиннифред Б. Если твоя нерадивая матушка пропадет слишком надолго, смотри на меня здесь и думай: «Как сильно тебе не шел этот цвет волос». Люблю тебя на все оставшиеся проценты неизведанного океана и даже больше.» 03.11.2015.       Нахмурился, тут же преодолевая расстояние к своему рюкзаку и вытаскивая свой альбом. Быстро перелистывал, ища нужную фотографию. Уселся прямиком на пол, словно не было дивана и дюжины кресел, выложив перед собой ту фотографию, которую только что минут пятнадцать разглядывал и еще три: одиночную фотографию девочки, которую, видимо, звали Мишель, свою собственную, детскую и их совместную с Соколовой. Знал, что быть такого не может, а все равно решил проверить.       Пять лет целых прошло, он попросту не мог помнить подробностей день в день. Его смущало, что второе имя девочки — имя его матери, а недописанная фамилия, начинающаяся на букву «Б», вполне могла быть «Барнс». Приложил свою детскую фотографию к фотографии девочки и его знатно трухануло. Вот, что он не мог понять. Только цвет волос отличался — всё остальное слизанная его копия. Такой же разрез глаз, копна на голове, нос, форма лица. Буквально его копия в женской версии. Дыхание перехватило, на лбу выступил пот.       Если рассуждать логически, значит, Соколова специально его сдала с потрохами, лишь бы он не имел никакого доступа к собственному ребенку. Но таким образом она и девочку лишила полноценной семьи. Джеймс ничего не понимал. От слова совсем. Точная копия его в детстве, дочь Соколовой, а при этом сама Саша не обмолвилась и словом. Почему именно Норвегия? И еще миллион, миллиард схожих вопросов атаковали его голову. Мужчина громко выдохнул, запуская руку в грязные волосы. Вот что значило связывать свою жизнь с Соколовой. Стабильная нестабильность.       Бросил фотографии на полу, попутно раздеваясь. Скинул с себя куртку, футболку, обувь, словно находился у себя в доме. Хотя в тот момент Барнсу было плевать. Его брови всё чаще сходились на переносице, в мыслях был полный кавардак. Он двинулся на второй этаж, где находилась спальня и душевая. Ему в тот момент очень нужно было встать под ледяной душ, который бы привел его в сознание. Черт, не верил. Попросту не верил, что Соколова могла сделать еще и это. Это не его вина, что она себя так вела, но в абсолютстве понимал — воспитывать её было уже поздно. Последние её действия сковывали его, Соколова впервые смогла возыметь над ним власть. А значит девочка выросла.       Растирая воду по лицу, Джеймс уперся одной рукой в мраморную стену. Он всё также ненавидел её, но жил на её территории; всё также хотел придушить, но любезно улыбнулся ей, когда она сказала ему оставаться на неопределенный срок. Всё это противоречило разумному из-за какой-то единственной клетки в его теле, что продолжала желать её не только духовно, так и физически. Даже тощей как скелет, она безумно привлекала его. Только её образ всплыл у него перед глазами, Джеймс тут же выключил воду и, обмотав полотенце вокруг бедер, вышел из кабинки. Ну её к черту.       У них была ментальная связь что-ли. Что-то вроде того, что люди чувствуют друг к другу абсолютно одинаковые чувства. Вот и Соколова, мягко поцеловав дочь в лоб и уложив её спать, сунув руки в задние карманы джинсов, ходила по своему особняку так, словно впервые его видела. — Я писала тебе, что уровень воды в море поднимался полтора года назад, с дождями и цунами нам разрушило пристройку, затопило второй этаж и потолок на первом. Поэтому я вкладывала деньги, которые ты присылала в ремонтные работы, — заламывая пальцы, пыталась оправдаться Розалин, замечая сосредоточенный взгляд Соколовой. — Надеюсь, ты клала на счет Эль нужную сумму? — обернувшись, спросила Александра. — Не всю, — опустила глаза девушка. — Ага-а, — протянула Соколова. — Половину? Или еще меньше? — Больше половины! — спохватилась работница. — Я докладывала еще те деньги, которые зарабатывала в оранжерее, там не много, но всё…       Соколова договорить не дала: — Роза, милая, моя доброта имеет свойство заканчиваться. Не по отношению к тебе, конечно, но всё же. Ты молодец, предотвратила разрушение этого особняка, который мне несказанно дорог, но мне намного дороже быть уверенной в том, что моя дочь, если меня внезапно завернут, находится в полнейшем обеспечении и безопасности. Я надеюсь, ты платила и местным, и русским, и американцам, как договаривались? — Да, — глотая слезы, прошептала девушка. — Присядь, — Соколова ненавидела это. Терпеть не могла, когда вот так из пустяка распускали слюни. Следующий разговор может стать для Розалин последним, не иначе. При входе в дом, девушка забрала всю накопившуюся почту, на одном из конверте было написано на русском: «Д. просил передать». Розалин не проверяла это всё, да и тем более не поняла бы ни слова. Там были те самые фотографии, которые показывал Соколовой Дрейков в своём кабинете. Достав их, Александра выложила их в ряд перед работницей. — Что это? — лицо уже успело припухнуть, а голос осип. — Твоя смерть, дорогая, — кивнула головой на снимки Саша. — Охранной службе ты не платила, это я знаю, даже не раскрывая следующее письмо. Что уж говорить о американцах и русских. Куда ты деньги сливала, а?       Скулы Розы тут же напряглись. Столько лет работать на Соколову и столько лет быть крысой — буквально самый гнусный поступок, который только мог быть. Взгляд девушки стал холодным, маска тут же слезла с лица, которое очертила фальшивая улыбка. — Генерал платил такие деньги, какие ни тебе, ни твоей дочурке и не снились.       Саша подорвалась с места, перехватывая пальцами горло девушки. Она была слаба, несомненно, но ничего не мешало ей приставить пистолет к виску Розалин и процедить: «Генерал говорил тебе, какой пиздец случиться, если я решу вернуться?» — Ты немощная, Соколова, — рассмеялась Роза и, схватив девушку за запястье, дернула её на себя, тут же пиная коленом под дых. Пистолет отлетел в сторону. Следующий удар пришелся в живот и, намотав волосы девушки себе на руку, Роза стукнула Сашу лицом об стол, ломая той нос.       В этой суете единственное, что успевала делать девушка, — хватать ртом воздух и впопыхах искать тайник под столом, где лежал ещё один пистолет, о котором вряд ли знала Роза. Сейчас бы тут не помешала Джессика, которая тоже работала с ней. Розалин перехватила горло Александры, сев сверху. — Раз, два, три, — пела детскую песню она, всё сильнее нажимая на шею Соколовой, что из последних сил дернула оружие на себя, наконец стреляя. — Ёлочка гори, блять, — на русском добавила она, хриплым голосом.       На светлом ковре расплывалось кровавое пятно от мозгов Розалин. Черт бы её побрал. Теперь оставался вопрос: являлась ли крысой Джессика, и куда деть труп этой безмозглой Вдовы, что даже обезвредить её нормально не смогла. Сидя на полу, около стола, Соколова приложила две ладони к лицу и резко вправила себе нос. Этому её научила Наташа, которая первый же раз ей его и сломала. Неистово болела шея, на боку проступал кроваво-фиолетовый синяк, точно также, кстати, сейчас выглядели её глаза, где полопались капилляры.       Пошатываясь, поднялась на ноги, тут же достав из холодильника лед и приложив его к животу через кофту. Она смотрела на развалившийся посреди комнаты труп и думала, что стоило бы сходить в гостевой дом и разбудить Барнса. Но тут же передумала. Следы она и сама чудесно зачищала. Не отпуская лед, свободной рукой достала две не начатые бутылки белизны из шкафчика под раковиной и, раскрыв их полностью, оставила выливаться на ковер, где красовалось пятно. Радовало, что именно в гостиной не было паркета, поэтому линолеум не составляло труда оттереть. Ей нужны были гранулы чистого хлора. Кинув грелку со льдом на диван, Соколова взялась двумя руками за руки Розалин и потащила её к ванной на первом этаже. — Ну ты и тяжелая, тварь, — шептала она, запихивая тело девушки в ванную. — Я то думала, что добровольные киллеры имеют хоть чуточку мозга, а ты ещё ебанутее, чем те, которых насильно под химическим держат, — обратилась к Розалин, которая явно уже никак не могла её слышать.       Подобная хрень лежала в подвале. Одного мешка гранулированного хлора и парочки бутылок серной кислоты вполне будет достаточно. Спускаясь вниз, Соколова про себя думала о совершенном. Она и дня не прожила здесь, а уже избавилась от певчей птицы Дрейкова. Генерал всё ещё считал её девкой, которая не способна ему противостоять. А Соколова давно была уже выше самой себя. Она не закрывала глаза, не отворачивалась, когда приходилось выстрелить. Не боялась собственноручно топить кого-то, разрезать на несколько частей. Он же именно этого и хотел, а она и брезговать перестала. — Вот и зачем тебе нужно было это, — говорила Саша, выливая шестилитровые баклажки с кислотой в ванную. — Жила бы сейчас нормально, а всё ради каких-то сраных денег, идиотка, — сверху засыпала гранулы хлора и тут же подальше отошла, наблюдая как происходит реакция. — Встретимся через четыре часа с твоим мокрым местом.       Теперь в доме воняло хлоркой. Не было угрызений совести, правду говорят, женщина способна на невозможное, защищая своего ребенка. Не будь у Соколовой Мишель, возможно, Розалин осталась бы в живых, но угрожать ей таким образом — неразумное решение. Взяв несколько тряпок и всю ту же белизну, Соколова избавилась от следа, ведущего в ванную. Оставался только ковер. Немного сложнее, учитывая, что размером он был не маленький. Отмывать его девушке жутко не хотелось, тем более она спала несколько часов всего. Поэтому, взяв нож, она разрезала его ровно в том месте, где находилось пятно, а это был как раз край. — Ну, — выровнявшись и оглядывая получившееся, — мне всегда казался этот кусок лишним.       Свернув отрезанное в рулон и подняв подмышку, Александра вышла на задний двор и, уложив все в место для костра, подожгла. Чтобы ковер сгорел времени много не понадобилось. Да, в какой-то мере, что-то внутри Соколовой ёжилось, от понимания того, что за все пять лет она убила всего трижды. И третий был только что. Она хотела уйти от этого. А оно с каждым разом её находило. И теперь, приехав в Норвегию, она не обойдется без ещё нескольких. Накопившихся дел, приносящих проблемы, было слишком много. Огонь затух самостоятельно, оставив от ковра только пепел, который рассеивал ветер.       О произошедшем напоминал только едкий запах. Распахнув все окна и двери, девушка зажгла все арома-палочки, находящиеся на первом этаже, и уселась в кресло, пальцами потирая переносицу, отзывающуюся болью. Ты умеешь только убивать. Это же было настоящей правдой — не иначе. Куда бы она не шла — везде сеялась смерть и ужас. Как только Соколова оставалась при чистом разуме. Хотя, наверное, это глупое суждение. Чистый разум, это вовсе не тогда, когда единственным решением проблемы было убийство человека. Для неё это всегда было лучшим выходом из ситуации. Из Александры очень плохой предприниматель.       Сидя в кресле, она уже даже переставала слышать запах хлорки, но зато чувствовала розы, кокос и корицу. Завтра ей предстоит открыть огонь по собственному бару, который за последние два года приносил прибыли кот наплакал, хотя это было буквально единственное место, где ошивалось всё местное население. Здесь люди довольствовались только легендами о некой Соколовой, которая, если появлялась, то только на своей территории, у черта на куличиках.       От Розалин осталось не только мокрой место. На дне ванной плавал чип, которым Дрейков мог отслеживать своих вдов. Себе Соколова такой достала, новый ей достал Барнс, оставив внутри только установку, контролирующую память, и в дополнение к ней бомбу, способную подорвать её по щелчку Дрейковых пальцев. От данного чипа Соколова будет только рада избавиться. Только тогда генералу высветиться на экране картинка «ЛИКВИДИРОВАНО».       Больше всего на свете Соколовой хотелось, чтобы ликвидировали наконец Дрейкова, а это все не случалось. Подняв пистолет с пола, девушка двинулась из дома к обрыву, что находился в нескольких метрах от забора. Бросив чип вниз, она выстрелила. Пуля прошла его насквозь. В шуме волн не был слышен всплеск, но и этого было достаточно. Розалин больше не существовало. Смыла водой только остатки кислоты и пятна крови, и ванна на самом деле была как новая. Через неделю можно будет вызвать клининговую компанию и всё. Дело в шляпе.       Заснуть Соколовой предстояло только через два часа. Слишком долго принимала душ, слишком долго искала нужные вещи и документы. Уже и не помнила, где лежал настоящий паспорт. Видимо, теперь ей стоило залечь на дно, повременить с переездами, и составить хотя бы на год компанию собственной дочери, что росла в окружении того, о чем другие дети могли бы только мечтать. Кроме того, Соколова внезапно вспомнила, что сама очень рано лишилась родителей, а такой же участи Мишель не желала. Нужно было включить материнский инстинкт, который проявляться должен был не только в обеспечении защиты.       Осознание того, что Джеймс был в соседнем доме не давало покоя. Это в ней просыпалась та девочка, что искренне его любила. Ключевое слово «любила». Она сказала это всего раз ему, и то по дурости, лучше бы не говорила, а теперь это внутреннее «я» её преследовало всюду. Отвратное ощущение, особенно когда для его памяти ничего не стоило заблокировать воспоминания, а её память постоянно выкидывала яркие картинки того, как его руки находились на её теле. И сны были слишком яркими, чтобы быть неправдой. Прикрыв глаза, девушка выдохнула. Совсем сумасшедшей будет, если сделает это.       Но мозг решил по-другому.

***

      Джеймс вел дорожку поцелуев от её шеи прямиком вниз, останавливаясь на её груди, обводя языком ареолы сосков, слегка зубами их покусывая. Его бионическая рука вызывала у неё по телу дрожь, табуны мурашек, другая же — давно находилась за тканью её белья, вызывая всё новую и новую волну возбуждения. Кидая коварный взгляд, про себя замечал, насколько она принадлежала ему. Выгибаясь в спине, пытаясь прижаться пахом как можно ближе к нему, но получалось только глубже насаживаться на его пальцы, медленно двигающиеся в ней.       Она тихо постанывала, кусая себя за плечо, пока её ресницы дрожали от сильного возбуждения. Джеймс остановился, опаляя дыханием низ её живота и, оставив влажный поцелуй, резко достал пальцы из девушки, заставляя её вскрикнуть. Вновь дернул её на себя, теперь уже полноценно лишая её белья, и расположился между её ног. Девушка, приподнявшись на локтях, наблюдала за тем, насколько коварным был его взгляд. И, как только его язык коснулся её плоти, упала обратно на кровать, напрягая ноги. Запустила пальцы в его шевелюру, двинулась бедрами к нему навстречу, ощущая невероятный жар. Его язык обводил буквально каждый контур, нажатием останавливаясь на клиторе, неистово пульсирующем. Её стоны становились громче.       Вновь ввел пальцы, только в этот раз не изводил её медленными движениями, а тут же задал бешеный ритм. Поднявшись к её лицу, впился в губы Соколовой, хватая ртом каждый её стон и скулёж. Она буквально шепотом умоляла его войти в неё. Но здесь она была в меньшинстве. Джеймс всё ещё был полностью одетым. Ей не хотелось чтобы его пальцы покидали тело, но пришлось сделать это самостоятельно. Оттолкнув его трясущейся рукой, и обхватив ногами за талию, перевернула его, оказываясь сверху. Барнс был не против, наоборот, кажется, ждал этого.       Стянула с него футболку, тут же впиваясь в шею и кусая за яремную вену. Пальцами водила по ощутимым рельефам его тела, а бедрами елозила у его паха, вызывая у мужчины утробное рычание. Его руки впились в её ягодицы, на секунду замедляя рвение девушки. Ей достаточно было его раздеть и он потеряет любой контроль. Что она и делала, спускалась ниже губами, а рукой делала практически тоже самое что и он, — издевалась. Слегка лишь гладила его член сквозь ткань, кусала за губы тут же отстраняясь, чтобы не получить в отместку. Пряжка ремня звякнула, и Соколова рванула джинсы Барнса вместе с боксерами. Мужчина только этого и ждал.       Он не дал девушке осуществить задуманное. перехватив всё в свои руки. Бионической рукой взял оба её запястья и прижал к изголовью кровати, а сам навис над ней, упираясь головкой, но не входя. Сердце девушки бешено лупилось о ребра, и она уже готова была захныкать от издевательств Барнса. А ему это только нравилось. Нравилось, кусать её в ключицу, чувствуя как прибавлялось и её, и его возбуждение. Они буквально пульсировали в унисон. Джеймс резко вошел. — Саша, — послышался глухой стук и женский голос.       Соколова резко подорвалась, хватаясь за скомканное одеяло между ног. Сука. Это ж надо было такой кайф оборвать. На пороге стояла Джессика, укутанная в шарф и куртку, видимо, только с улицы. Не сдержав порыв, Саша отправила по направлению к девушке подушку, которую та тут же поймала, тихо рассмеявшись. Кому-то смешно, а кто-то впервые за несколько лет пытался получить оргазм, и то не вышло. — Прости, не хотела будить, — разматывая шарф, говорила Джэсс. — Твои методы зачистки не сравнимы ни с кем. Что сделала Розалин?       Соколова выдохнула, взъерошивая наконец чистые волосы, которые стоило подстричь. — Она вдова, не знала? — вскинув брови, качнула головой девушка и тут же упала обратно в постель. — А теперь ещё тебя, красотку, проверять. — Не напрягайся. Знаешь же, что я слишком люблю Джэйми, чтобы подставлять зад генералу, — криво улыбнулась Джэссика. — Роза по другой программе шла, она нас не понимает. Это вполне могло повлиять. — Покажи свою шею, — оборвала её Саша, и Джесс тут же подняла копну темных волос, оголяя старый шрам, откуда достали чип. Девушка выдохнула. — Спасибо… — Ты знаешь, что я тебя не предам. По крайней мере потому что моему сыну нравится твоя дочь, — рассмеялась Джэссика и, скинув с себя куртку. — Барнс тут? — Откуда ты… — Видела, как он на твоей площадке занимается, сказать, что этот мужик горяч, ничего не сказать, — девушка дотронулась шеи, закатывая глаза. — На моей площадке? — спохватилась Соколова. — Нехай тікає з села.       Схватив халат со стула, Саша быстро покинула комнату, сопровождаемая только потоком одного и того же вопроса Джэссики: «Саша! Что? Что ты сказала? Я не поняла!»       Гнева Божьего не случилось. Соколова остановилась у выхода на задний двор. Взгляд как-то беспорядочно начал хвататься за что угодно, только не за него и не за Мишель стоящую рядом с ним. Он присел около неё и передал со своего пальца на её палец маленькую лимонницу. Мишель заливисто рассмеялась, тут же замечая присутствие мамы и показывая достижение. Соколова выдавила подобие улыбки, и тут же вернула взгляд на Барнса, продолжающего улыбаться.       Она не сделает этого снова.