There will be pain

«Есть такие места, где нам обязательно нужно быть. Если и непостоянно, то хотя бы периодически туда возвращаться», — Эльчин Сафарли

***

2001-2005

      Дефективная. Так было написано в главной папке с её документами, и так её называли вдовы всех возрастов. Её обрекли на это звание в двенадцать. Как только нога переступила порог злополучной академии, находящейся в Беларуси. Отец говорил, что это что-то вроде академии благородных девиц, где учили манерам и разному спорту, тем самым выращивая девушек способных поднимать страны с колен. Несколько рядов зданий в стиле эпохи возрождения — несомненно привлекали взгляд. Чистые, до блеска выстриженные газоны и кустарники, длинные, выложенные камнем дорожки, и запах цветущей чайной розы в воздухе. Она и в самом деле думала, что это был рай на земле. Потому что смотрела эти мультфильмы, которые крутили в автобусах, когда они с отцом то и дело меняли место жительства.       С непримечательной внешностью, с детскими мечтами. На нижней челюсти носила пластину для выравнивания зубов, при чтении периодически надевала очки, и замечала малейшие детали в поведении человека, как этому учил отец. У неё с самого детства вились волосы, а когда их стригли — росли в несколько раз быстрее. У неё были темные, длинные ресницы, которые подрагивали, когда она волновалась. Летом появлялись веснушки, а губы были постоянно потрескавшимися, от недостатка увлажнения. В тот день на ней были надеты джинсы и оранжевая футболка-поло навыпуск. Но радости в ней не было. Девочка была тяжелейшим эмпатом, ощущала буквально всё, что ощущал впереди идущий отец. Мужчина нервничал, дергал галстук, то и дело оттягивая и затягивая его. Ступал быстро и тяжело, часто дышал, оглядывался, словно боялся погони.       Остановившись у входа он, присев на корточки, оставил поцелуй на щеке дочери и тихо проговорил: «Папа скоро вернется, пока ты поживешь тут. Здесь тебя не обидят». Помахал рукой и сел обратно в машину, что увезла его в неизвестном направлении. Саша была словно подброшенным к соседям ребенком. Лишь ладони вспотели от переживаний, которые передал ей отец. Но оставалась на прежнем месте, всё ожидая чьего-то появления. То и дело стискивая зубы, игралась с локоном волос, думая, что сейчас здесь всё будет как в сказке. Даже подозревать не могла, что, как только откроется дверь, станет в разы взрослее, чем была до. — Соколова? — перед ней выросла высокая женщина худощавого телосложения. Её русые волосы были убраны в тугую гульку на затылке, а тонкие губы подведены темно-красной помадой. Только девочка подняла на неё глаза, тут же поняла, что это не тот человек, которому хочется улыбнуться. Она вселяла в неё ощутимый страх. Кивнула. — За мной.       Сжав лямку рюкзака, поспешила за женщиной прямо по длинному коридору, где разносилось эхо от каблуков. Снаружи здание было просто удивительным, волшебным, внутри же всё указывало на постсоветскую организацию. Кафельный пол, стены наполовину покрашенные в голубой цвет, высокие потолки, где вились паутины из пыли. Саша, задрав голову, рассматривала это всё. Она, конечно, не жила в роскоши, не была окружена золотом и брильянтами, но и такое видела впервые. Непривычно и жутко, в особенности от бетонных стен, откуда исходили холод и сырость. Ей хотелось бы забраться под одеяло с головой, чтобы избавиться от этого нагоняющего чувства тревоги, но женщина всё шла и шла.       После потасовки с Романовой и разговора с Дрейковым, её отправили всё в ту же комнату, откуда забрали. Саша не хотела быть лучшей, ей достаточно было осознания того, что она останется живой при любых ситуациях. Отец оказывал защиту, делал всё для её безопасности. Этого же девочка хотела и от генерала. Вот только не знала она, что приказы здесь отдавал он, и что именно он в будущем лишил её чего только можно было. Именно Дрейков способствовал всем побоищам, всем унижением со стороны вдов в её. Она была загнанной, запуганной девчонкой, что спала на кровати у туалета, где спали только изгои. У здешних изгоев было своё название — дефективные. Это звание буквально выписывала мадам «Б» и, после того как его присваивали, девочки не задерживались в академии. — Она ничего не умеет, даже не владеет пятью языками. Просто гимнастка, в таком возрасте мы ничего из неё не слепим, — держа руки за спиной в замке, серьезно говорила женщина. Она была жестокостью ещё хлеще, чем Дрейков, а всё равно прогибалась под указания его жирного пальца. — Её следует списать, а то занимает место. — Не-ет, — прохрипел генерал, поднимаясь со стула. — Соколов — великий химик, гений. Дочь у него тоже должна что-то уметь, это их чета. — Она устроила драку с Романовой спустя пять минут, как перешагнула порог комнаты. Это о чем-то говорит, — гнула своё мадам. — Это недопустимо.       Дрейков рассмеялся, откидываясь на спинку кожаного кресла. Он перекидывал зубочистку с одного уголка рта в другой и о чем-то громко думал, выдавая свои эмоции на лице. Пока он не был уверен в том, что Александра была «дефективной», в ней же всё-таки должно было быть хоть что-то от гения Советского Союза! — И как? — поднял свои глаза бусинки, надеясь услышать, что Соколова одержала победу. — Наталья её чуть не прикончила, — отрезала женщина. — Мы только потеряем время, если возьмемся за неё. — Романова проходит Комнату второй раз, — размышлял вслух генерал. — Она бы победила любую. Дай ей неделю. Ознакомь с правилами, если будет оказывать неповиновение или на самом деле не справляться с задачей — запишем к дефективным. — У нас нет места на кладбище, — недовольно произнесла «Б». — Мы не убьем ее. Уж больно мне нравится ее мордашка, — расплылся в улыбке, потирая небритый подбородок. — Научим банальному без усиления, в остальное время пусть учится. И еще. В обязательном порядке следи за ее здоровьем. Хочу вписать ее во вторую программу инициации. — Будет сделано, — кивнула, а для себя подметила, что Дрейков оставлял какую-то информацию себе, скрывая от неё.       Развернувшись на каблуках, проследовала к двери, где ее уже окликнул генерал. — Не подпускай её к Романовой. — А что на счет Беловой? — вскинув бровью, спросила мадам. — Она не проблема.       Все, что касалось Наташи, всегда касалось ее сводной сестры, за которую она готова была вгрызаться в шею. Елена была одной из немногих, кого генерал не отобрал во вторую программу инициации, хотя планировал. Дрейков считал, что обеих сестер нужно было нейтрализовать, для более слаженной работы. Он нашел замену Беловой в Соколовой, — обе были с 89-того, но последняя ему нравилась больше. Об инициациях вдовам ничего известно не было, знали только, что у кого-то были привилегии, а у кого-то они отсутствовали. Елена не была проблемой, когда рядом не было Романовой. Именно поэтому Дрейков приказал держать Наташу подальше от Александры. Если бы случилось их трио, академии бы точно не стоило продолжать своё существование. Но, кто же знал, что, чем старше становилась Романова, тем наплевательски она начинала относится к Беловой. Именно это и нужно было генералу. Разделить их буквально на касты: лучшая вдова, запасная и дефективная.       В тот день марта жизнь Соколовой пошла под откос. Она держала в мыслях фразу отца: «Я вернусь», — и свято верила в нее. А он всё не возвращался. Ни в тот день, ни в следующие. А в мыслях крутила насмешку девушки с рыжими волосами. «Можешь не надеяться», — действительно звучало как приговор, заставляющий не просто выстраивать вокруг себя стену, а еще и замыкаться, объявлять молчанку. Он обещал. Но на самом деле, никакого пути назад вообще не существовало, ни для кого. Это просто очередная успокоительная сказка, из тех, что так хорошо заменяли нам колыбельную… Шла, держа в руках постельное белье, не поднимала ни на кого взгляда, будто боялась. На самом деле страх пробирал ее до костей. Здесь не жаловали новеньких в таком возрасте. Они либо совсем малютками попадали, либо никак вообще. Лишь Наташа была исключением — повторный проход академии.       Койка Соколовой находилась около туалета. Туда клали только тех, кто находился на испытательном сроке — она этого не знала. Более того, когда она подошла, она увидела рядом с кроватью горшок. Не поднимая взгляда, нервно сглотнула, а внутри всё сморщилось от брезгливости. Странно: зачем горшок, если рядом был туалет. Уже после поняла, что подобную роскошь выделяли тоже не всем. В основном инициированным второй технологией, в какую теперь входила и она. Пахло плесенью и каким-то затхлым моющим средством, что довольно сильно щекотало рецепторы. Саше не хватало своей куклы, которую подарил ей отец. Только с ней она могла заснуть. В темноте, она слышала, как переговаривались другие девочки, спавшие около окон и стен. Соколова не боялась темноты, но боялась того, что могло в ней находиться. Когда разговоры утихли, Саша спустила ноги на пол.       Тихо ступая босыми ступнями, она двигалась к выходу, пока её не схватили за руку. — Ты что творишь? — прошептала всё та же девушка с рыжими волосами. Она не вставала с кровати, лишь слегка приподнялась. — Мадам «Б» слышит каждый шаг, это нарушение правил. Ты хочешь в список? — Если я не могу спать, я должна выгулять себя, — спокойно ответила Саша. — Что за правила и список?       Кивнув на свою кровать, незнакомка подвинулась, освобождая место для Соколовой. — Если не соблюдаешь правила, обозначенные у центрального входа, то попадаешь в список. В основном туда вносят тех, кто не проходит испытания, пытается отстоять собственную свободу или как ты — нарушители, — в темноте волосы девушки казались волшебными. К ним хотелось дотронуться. — Как тебя звать? — Саша. Саша Соколова, — протараторила девочка и тут же ощутила на своей руке пальцы девушки. — Хорошо, Соколица, я — Наташа Романова.       Дрейков приказал ограничить общение Соколовой и Романовой, мадам «Б» делала всё возможное. Но в семнадцатилетнем возрасте Наталье уже было побоку на указания с кем общаться. Её знали как лучшую, давали всё необходимое лишь бы она стала известной на весь мир Черной вдовой. Соколица — такое прозвище дала ей рыжеволосая. В отличии от управителей этого дома ужасов, она видела в ней потенциал, и неумолимое желание проявить себя. Саша была, по её мнению, бесстрашной. Но с каждым днем, что она находилась здесь, всё сильнее и сильнее вселяла в себя боязнь буквально всего. Той ночью они не спали. Романова, при свете маленького фонарика. рисовала в тетради план здания, рассказывала каждое зазубренное правило, говорила о наказаниях. Список — это буквально смертная казнь, если не он — то можешь быть выпоротым ремнем, подвешенным за руки в подвале до тех пор, пока не осознаешь своей ошибки. Чем ниже ты в рейтинге — тем хуже к тебе относятся. «Пытайся держаться наплаву, и тебя будут жаловать», — говорила и тут же поджимала губы. Чтобы держаться наплаву, нужно было не просто уметь плавать. Нужно было уметь отключать эмоции, желать убивать.       Соколову допустили до тренировок на третий день пребывания в академии. Поставили её напротив девочки со светлыми волосами такого же возраста. Следующих соперниц было шесть. И всем семерым она проиграла. Им достаточно было схватить её за локоть — и Саша лежала уже на полу, полностью прижатая их телом. Ей размазывали её же кровь по лицу, били по голове, сворачивали шею. И всё это происходило в один день. Она могла лишь укусить, схватиться пальцами за волосы, но толку от этого не было никакого. Все девочки с самого детства обучались боевым искусствам на высшем уровне, имели физическую подготовку выше, чем просто высокую; их действия можно было просчитать, так как у всех были зеркальными, но при этом они были отработаны на таком уровне, что даже банальный удар рукой, мог сотворить сотрясение мозга. И им всем было столько же лет, сколько было Соколовой. Двенадцать. Как и предполагала мадам «Б», это задание она провалила.       Следующей проверкой был балет. Их всех учили танцам, чтобы можно было всунуть буквально в любую социальную нишу. Балет Александра не любила. Даже больше — терпеть не могла. Она только и жила своей художественной гимнастикой, где не было дурацких движений ногами. Все па-де-де, плие и подобные действия ног ей не нравились, чего Саша не могла сказать о руках. В гимнастике руки играли большее значение, чем в балете. Сама по себе девочкой была не крупной, для своего вида спорта нормального телосложения, а вот для балета «слишком тяжелой» — не порхала над полом, как это делали остальные девочки. От всех них требовали эстетики, показательной тонкости женского тела. Этому, собственно, и обучали. Саша знала многие упражнение со станком, это не составляло труда их выполнять. Но работать в одной линии с выдрессированными девицами, которые на слово «раз» поднимались буквально на пальцы, — не могла. Становилась на цыпочки и думала, что её позиции не было видно. Еще как. Все девочки могли задержаться в таком положении, её же колыхало, и от нервов, и от количества людей в одной линии.       Мадам «Б» не нужно было даже менять своё положение, чтобы сделать еще одну пометку. Соколова стремительно летела в список дефективных. На самом деле, лучше бы её убили. Она бы осталась в возрасте двенадцати лет и, возможно попала бы в настоящий рай, как невинное дитя. Подобного, конечно, Саша желать себе не могла, но на подсознательном уровне понимала, что всё это сделано лишь для того, чтобы поиздеваться над ней. В конце-концов она с грохотом упала на паркет, разрывая колготки о торчащий гвоздь. Наташа лишь громко выдохнула, кинув взгляд на Александру. Женщина щелкнула пальцами и все прекратили упражнение. Словно в замедленной съемке Саша подняла голову на мадам «Б», скоро подошедшую к ней. Её взгляд был всё таким же ледяным и безразличным. — Встать, — Соколова тут же подорвалась, выровнявшись по стойке смирно. Колготки и правда были разорваны, а коленка кровоточила. Девочки выглядывали одна перед одной, чтобы увидеть приближающееся шоу. Мадам «Б» осматривала её с презрением и отвращением, сцепляя зубы. — Романова, — словно гром её голос разлетелся по огромному залу, — шестнадцать раз ремнем. — Ей же всего двенадцать, — поспешила дрогнуть Наташа. — Это за прошлый раз, когда она позволила подняться после отбоя, — и, развернувшись на каблуках, вернулась на собственное место.       Романова подошла к фортепиано, рядом с которым лежало несколько десятков ремней. Выбрала тот, который был без пряжки, лишь бы не было так больно, как планировала смотрительница. Она видела в глазах Соколовой животный страх, видела, как её руки дрожали, но знала, если не сделает она — то сделает «Б». Тогда её бы точно собирали по кусочкам. Но данное представление было настоящим позором. Её руки перевязали за колонной, поставив спинок к Романовой, поджилки которой дрожали. Она делала это всего трижды, и все три раза девочек закапывали на кладбище, ближнем к академии. Проверяя крепления рук, Наташа прошептала: «Пытайся не кричать и не плакать, это пойдет на пользу», и, отойдя, с размаху лязгнула Соколову по спине.       Саше захотелось завопить. Но вместо этого, сжав со всей силы губы и зажмурившись, просто выдохнула. Шестнадцать раз это слишком много. Уже после четвертого на светлой ткани танцевального купальника начала выступать кровь, от разодранной спины. Наташа пыталась бить так, чтобы создавалось ощущение, что удары действительно сильные. На деле же не прикладывала никаких усилий. Просто тело Александры не было приучено к подобному. Внезапно мадам «Б» остановила пытку, подойдя к Романовой, и на весь зал огласила: «Считай, чтобы все слышали. Начинай с пяти». Ей хотелось слышать надлом в голосе, ведь, если не слышала плача и криков, должна же что-то. И Саша считала. Сцепив зубы из раза в раз в одинаковом тоне, чтобы не выдавать собственной боли. На десятый спину уже не чувствовала, ощущала лишь как капли крови и пота катились по ногам и животу. — Шестнадцать, — проговорила Саша и раскрыла глаза, тут же находя лица девочек. Они не были напуганы, только переговаривались между собой.       Романова подбежала к колонне, высвобождая руки Соколовой, и тут же придержала её за запястья, зная, что ноги могут отказать от такого количества боли. Балетную группу распустили, и сама надзирательница покинула зал, оставив девочек наедине. Из глаз Саши брызнули слезы, а изо рта вырвался тихий скулеж. Её спину будто обгрызла стая голодных волков, а ведь удары и вправду были несильными. Романова обхватила двумя руками голову Соколовой, прикладывая её к своему плечу, жалея. Её саму всю трясло от произошедшего, ведь понимала, что вряд ли Соколову оставят в живых до начала следующего дня. Ей впервые было кого-то жаль так сильно. Аккуратно опустив девочку на пол, поспешила выглянуть в коридор, чтобы не попасться на глаза работникам, и тут же вновь её подняла. Романова была лучшей, а для лучших всегда создаются условия. Вот и у неё такие были. Была отдельная комната, где она могла находится, если не желала спать в одной комнате со всеми. И там накапливала всё то, что ей выдавали раз в неделю.       Кровать была мягкой — и это до жути обрадовало Сашу, слезы которой без остановки лились. — Это транквилизаторы, их выдавали раньше каждый день, они в малой дозе, понизят тревожность, — протянула зеленоватую таблетку Наташа. Она сидела на полу и копошилась в небольшой коробке из-под обуви. — В этом шприце — лидокаин, я стащила его из больничного крыла, когда дежурила там. Я вколю его тебе, чтобы снизить боль, пока зашиваю рану посередине спины, — указала на шприц, наполненный прозрачной жидкостью. Трясущимися руками отодвинула кусочек ткани купальника и ввела иглу в районе копчика, тут же быстро выпуская анестетик. — Сейчас минутку подействует.       Опустилась на кровать рядом с Соколовой, запуская руку в рыжие волосы. — Тебя за это не накажут? — еле-еле двигая губами, прошептала девочка.       Романова рассмеялась и, слегка потрепав темную копну волос Александры, ответила: — Я никому, даже сестре, не помогала так, как тебе, — на ходу воткнула в медицинскую иглу леску, потому что чего-то другого у неё не было. — Елену отселили от меня три года назад, я могу только видеть как она тренируется. А человечность мне ещё нужна. — Ты помогаешь мне только из-за человечности? — сжав простынь, спросила девчонка. — Ты не из наших. Тебя не подобрали на улице, не выцепили где-то в России, — держа в губах конец лески, её рука двигалась быстро, словно делала это ежедневно. — Ты буквально живешь мыслью о свободе, дышишь другим воздухом. Ты можешь стать хорошей напарницей.       Соколова лишь кивнула, еще сильнее сцепив зубы. Она, сквозь агонию, чувствовала как игла входила в неё, как Романова пыталась аккуратно гладить её по ноге, чтобы хоть как-то успокоить. Это было зарождение долговечной, практически неразрушаемой дружбы. Поздно мадам «Б» спохватилась их разъединять. У Александры оставалось одно-единственное испытание, которое она просто обязана была завалить. Лежала до следующего дня не в больничном крыле, как передала надзирательнице Романова, а в той каморке. куда сама её притащила. Там было и безопаснее, и уютнее в несколько раз.       Кое в чем Дрейков был прав. Генетика у Соколовых была прекрасной. Гениальный мозг отца переполз к дочери. Ей нужно было написать экзамен по русскому, математике, английскому и этикету. Последнее нужно было для того, чтобы вдова могла работать в высшем обществе — с бизнесменами и президентами. Математику она понимала только благодаря тому, что отец постоянно возился с химией, а она рядом сидела и рассматривала именно расчеты, формулы и пропорции. Русский — проблематичнее. Этот язык не был для неё родным, да и жила она здесь отнюдь недолго, выставляла всё опираясь на интуицию и правила, которые учила в Украине. Английский — запросто, ведь даже акцент от жизни в США остался заметный. Этикету её учил отец. Не жестоко, как это делали здесь. Он спокойно объяснял с какой стороны должен лежать столовый прибор, как правильно держать осанку и с каким тоном нужно вести светскую беседу. Учил он этому её, потому что она сама просилась. Говорила, что станет кем-то значимым, а такому нужно уметь себя проявлять.       Мадам «Б» стояла вновь в кабинете Дрейкова с недовольным лицом, держа в руках результаты экзамена. Они не были супер-высокими, такие же как и у остальных девочек. И это ей не нравилось. «Б» хотелось, чтобы Соколова пролетела по всем пунктам, потому что любила выпускать пулю в лоб дефективных, а в этот раз её лишат такой роскоши. Генерал уселся в скрипучее кресло, вытирая масляные губы салфеткой. Напялил на кончик носа очки-капельки и осмотрел результаты тестирования. Состроив удивленную гримасу, поднял взгляд на женщину, всё также привычно держащую руки за спиной. — Шпионку из неё сделаем. Хорошую такую, девку которая телом брать будет, а не пистолетом, — кинул на стол бумажки, словно они ничего не значили, и добавил: — Мне известно, что Романова вступается за Сашку… — Я пыталась предотвратить, — тут же начала женщина, но была прервана жестом руки. — Не нужно. В тандеме они будут очень хороши.

***

      Всё было в точности наоборот. Не рай, а сущий ад на земле. Всегда и всюду была последней, всегда и всё меньше всех. У неё не было привилегий, похвалы, каких-то разрешений. Она существовала, но в тоже время её никто из заведующих не замечал. Лишь девочки постоянно подтрунивали, то и дело кладя её хлопушку под подушку, за что Соколова получала, кидались в неё едой в столовой, заставляя её прятаться где-то по углам, чтобы нормально поесть, выгоняли обнаженной из душа. С самого начала для Александры это было дико, не понимала она такого отношения к себе, поэтому и молчала. Пока Романова буквально не придавила одну из издевавшихся лицом в суп. Унижения прекращались только когда Наташа была рядом с Александрой. В другое же время — всё было по классике.       Купалась Саша всегда последней. В тот день уже потушили свет, когда в самой дальней душевой включился ледяной напор воды. Горячей хватало только на первых двадцать. Она чувствовала. что что-то с ней было не так. Какие-то вспышки по телу, тошнота и жуткая боль внизу живота, от которой хотелось скрутиться бубликом и лежать, ничего не делая. Намылив голову и промыв глаза, заметила, что на грязном кафеле появлялись красные разводы похожие на кровь. Подумала, может, спина спустя столько времени разошлась, но тут же вспомнила, что Наташа убрала леску со сросшейся кожи, а значит рана не могла кровоточить. Проведя пальцами по внутренней стороне бедра заметила кровь. Испугалась. Сердце забилось в разы быстрее, и Саша обернулась, в поисках того, кто мог ей объяснить. Но никого не было. — Соколица? — эхом раздался голос Наташи в душевой. — «Б» на выходном, можем прогуляться после того как выйдешь.       Сказав это, поспешила к выходу, но тут же остановилась, услышав зов Александры. Выросла напротив, осматривая испуганное лицо подруги. Вода уже не лилась, лишь на пальцах красовался сгусток крови. — Первый раз? — заглянув в глаза, спросила Наташа. — Стань под другой душ, я настрою тебе горячую воду. У меня кажется, где-то оставались, — тут же спохватилась с места, двигаясь по направлению к выходу. — Нат, что это? — всё также дрожащим голосом спросила она. — Месячные, Соколица, месячные, — как-то обреченно, на выдохе. — И лучше бы тебе вытащили матку, как это сделали мне.       Вернулась она спустя минут семь, держа в руках небольшую деревянную коробочку. Передвинув Сашу за плечи в соседний душ, со всей силы выкрутила кран с горячей водой, откуда полился теплый напор. — Не бойся, — замечая состояние подруги, сказала девушка. — Это что-то вроде того, как наш организм чистится. Появляются отеки, грудь может болеть, ну и менструация. Это не просто кровь, там куча другой примеси, но это нормально. Тебе же тринадцать? — Послезавтра четырнадцать, — проводя мокрым полотенцем, заменяющим ей мочалку, говорила. осмысливая всё, что говорила Романова. — Ну вполне нормально… — вздохнула Наташа, засовывая руки в карманы джинсов и облокачиваясь на перегородку душа. — Что значит «лучше бы мне вырезали матку»? — трясущимися руками вытащила сверток из коробки, которую принесла Наташа, и тут же взглянула на девушку. — Я не знаю…       Романова оттолкнулась от перегородки и присела около ног подруги, помогая надеть ей белье. Медленно показала, как открывается и отрывается защитный слой на прокладке и как крепятся крылышки на трусы. Придерживая средство гигиены, помогла Соколовой одеться и наконец ответила на заданный вопрос. — Ты, походу, первая, кого Дрейков засунул сюда. Всем до тебя выскабливали все детородные, лишь бы мы не отвлекались от заданий. Есть у меня подозрение для чего он это сделал, но не хочется мне в это верить, — она говорила об этому хмурясь, с отвращением от собственных слов. — Можешь прямо сказать? — снова голос дрогнул. — Не буду, прости, — качнула головой Романова. — Могу дать тебе пару таблеток от живота, будет немного легче.       Соколова закивала головой, натягивая на себя белую футболку и спортивные штаны. — Надо будет менять прокладку раз в четыре часа, если меняла перед тренировкой, то обязательно после тоже смени, это гигиена. Я попробую таскать тебя почаще вместе с собой в душ, но не обещаю. «Б» недолюбливает наши с тобой взаимоотношения, — Романова шла немного быстрее, потому что и ростом, и походкой сильно отличалась от Соколовой, что семенила сзади.       В первый раз действительно было сложно. Александра ощущала себя какой-то… на самом деле дефективной. Ни у кого не было, а у неё ежемесячно текло. Брезговала каждый раз выбрасывать и надевать новую прокладку, хотя шли они у неё всего четыре дня в месяц. Благодаря Романовой могла ходить без болей, вела себя как и остальные, только первая всегда присматривала за её эмоциональным диапазоном, чтобы не попасться на глаза мадам «Б». Смотрительница на самом деле не знала о месячных Соколовой. Вторую программу инициации всё не вводили, вот и думала, что, пока она была на выходных, Дрейков пристроил кого-то и выскреб всё из неё. Узнала только после четвертого раза, с помощью вызова в кабинет Дрейкова.       Та ночь стала худшей ночью в жизни Саши. Она как всегда лежала, отвернувшись лицом ко входу в туалет, и наматывала на указательный палец нитку, которую отгрызла с футболки. Лежала, чувствуя себя в полном порядке до следующего раза, который ожидался только через месяц. Считала про себя цифры в попытке уснуть, даже представляла барашков, про которых всегда говорил отец. Слышала, как Наташа тихо-тихо, едва слышно напевала себе под нос песню, которую обозвала «Песней убийцы». В прошлом месяце было её первое убийство сразу нескольких человек. Теперь даже вела себя немного по-другому, не проявляла сострадания ни к кому, кроме Соколовой. Она затихла сразу же, как услышала скрип двери и эхо от стука каблуков в комнате. Александра тут же притворилась спящей.       Шли к ней. Мадам «Б» толкнула её костлявыми пальцами в плечо и тихо проговорила: «Иди за мной». На Соколовой в тот момент была лишь огромная футболка и белые хлопковые трусики. В темноте пыталась найти взгляд Романовой и нашла же — он был стеклянным, напуганным. Наташа знала, что это означало. Прикрыла рот рукой, чтобы не завопить, сильнее прижалась к подушке, лишь бы саму себя не выдавать. Вот только Саша ничего не понимала. Ступала босыми ногами по ледяному полу академии, то и дело дергая футболку, что еле-еле прикрывала попу. Она жила здесь уже два года, два года ела их еду, спала на их постели, не могли они именно сейчас решить избавиться от неё. Это было бы по крайней мере нелогично. Женщина остановилась рядом со входом в кабинет Дрейкова. — Дальше сама.       И, развернувшись на каблуках, двинулась по длинному коридору, словно её там и не было. Саша нахмурилась. Она не боялась, просто ощущение было тревожное. Толкнув от себя дверь, переступила порог в кабинет, где тут же услышала: «Птичка, я тебя ждал». Отец когда-то говорил, что разговаривать со взрослыми мужчинами, которые сменяют агрессию на любезность — западня. От таких нужно было срочно бежать, а Саша шла прямиком к нему в руки. Он жестом указал на бархатное кресло, куда девочка тут же уселась, подогнув под себя ноги. Дрейков сидел на кресле напротив, приложив палец к губам и странно осматривая её с ног до головы. Напрягало. Даже её ещё чистый детский разум начинал видеть в его простом существовании угрозу. От этого напрягалась. — Как дела? — поднялся с кресла, продвигаясь по направлению к Александре, всеми силами сжавшаяся. Коснулся её волос, и уже тогда ей хотелось сбежать. Дернулась, машинально, и тут же была пригвождена его рукой к спинке кресла. — Поднимись-ка, — показал двумя пальцами, а Саша качнула головой, давая ясный отказ. — Ты не поняла, командую здесь я. Встань.       Вздрогнула, тут же поднявшись с кресла. Дрейков смотрел на неё жадно своими глазками-бусинками. Одна его рука скользнула по её спине, другая — оказалась под футболкой, прямо на том месте, которое Саша прикрывала, пока шла. Соколова напряглась, всё думала, как оттолкнуть такую тушу от себя, убрать его клешни. Мужчина приподнял её лицо двумя пальцами. А следом притянул к себе, накрывая девичьи губы своими. Это был отвратительный поцелуй. От генерала пахло сигаретами и чем-то жирным, терпким, ужасным. У Соколовой подкосились ноги. Двумя руками она вжалась ему в грудь в попытке оттолкнуть, но была в разы меньше Дрейкова. Он снова поцеловал её. Его зубы больно надавили на сухие, искусанные губы Соколовой. Ей было трудно дышать. — Ты сладкая, птичка, — пропел он, отстраняясь и срывая с себя пиджак. — Не нужно, — шепотом произнесла она, буквально отползая назад. Её тело тряслось, сердце буквально пыталось выпрыгнуть наружу. разломав к чертовой матери ребра. — А тебя никто не спрашивает.       Дрейков навалился на неё, сваливая на пол. Она даже не поняла, как это произошло. Забила кулачками в него, но насмарку. Заорала. Громко, как только могла. Но вряд ли кто-то её услышал бы здесь в такое время. Она лежала на ледяном полу, прижатая его телом сверху. Из глаз брызнули слезы, а голос сорвался. Теперь она что-то бессвязно мямлила о том, чтобы он прекратил, о том, что её отец вернется за ним, о том. чтобы хоть на секунду просто пожалел её. Саша могла слышать себя — она мямлила, как пьяный псих, лепетала, как ребенок. Его губы снова впились в неё, и девочка уже ничего не могла сказать. Мотала головой, пытаясь хоть как-то прервать происходящее. Он такой тяжелый. На ней лежал валун. Жирный огромный мужик, позволивший себе уничтожить её именно таким способом. Вот для чего ему нужна была и Соколова, и вторая технология инициации. Он останется безнаказанным. Она снова открыла рот, чтобы вдохнуть, чтобы закричать, но его рука закрыла его. В её голове звучал голос, звонкий, как колокол: «НЕТ, Я НЕ ХОЧУ!» Но теперь уже не могла выкрикнуть эти слова.       Пыталась с закрытыми глазами представить или вспомнить, как он её опрокинул, и куда делась комната, наполненная такими же девочками. Но всё прекратилось. Её обожгло осознание того, что Дрейков буквально разорвал на ней белую футболку, сжимая в своей шершавой руке небольшую грудь. Ей больно. Второй рукой содрал те белые хлопковые трусики, что были надеты только сегодня вечером, пол пах каким-то моющим средством и давил на голову. Она дернула коленями, пытаясь оттолкнуть его, но вместо этого лишь завизжала. когда он впустил свой жирный палец внутрь неё. Ударила кулаком по нему, а из глаз хлынули слезы. — Не нужно, умоляю Вас, — и снова заорала, когда он добавил второй.       Но Дрейков не отвечал. Он буквально наслаждался этим видом, стонал от удовольствия. Звякнула пряжка ремня. Генерал надавил на шею девчонки, а она лишь отвернулась, трясущимися руками зажимая себе рот и глаза. Входил в неё так, словно не понимал, что сейчас из неё ручьем хлынет кровь от внутренних разрывов. Это не приносило удовольствие. Она лишь рыдала, пока он с минут пять над ней пыхтел. А следом поднялся, оставляя её голой на полу. У неё не было сил даже прикрываться. Чувствовала, как по бедрам и животу стекало что-то вязкое, слышала, лишь приглушенные звуки. А внутри себя просила умереть. Обращалась к Богу с этой просьбой. Ей не хотелось больше ни свободы, ни жизни. Просто уснуть и не просыпаться, чтобы не прогонять у себя в памяти этот день из раза в раз.       Её подняли резко, заставив тихо всхлипнуть от боли. Напялили какую-то футболку и отнесли туда, откуда взяли. Кинули, словно никому ненужную куклу на кровати. Соколова вцепилась в одеяло и теперь уже зарыдала, подтягивая к себе ноги. В кромешной тишине можно было услышать крик девочки, доносящийся из кабинета Дрейкова. И Наташа слышала. Тем более слышала, как та теперь рыдала на своей койке рядом с туалетом. Её догадка была верной. Соколову держали здесь только для личных утех Дрейкова, а эта участь ещё хуже, чем смерть. Ей было всего четырнадцать.

***

      Черт бы её побрал прочесть на ночь глядя свои старые дневники. Но кто же знал, что подсознание будет помнить всё настолько детально спустя шестнадцать лет. Александра сидела в своей постели, опустив лицо в ладони. Перед глазами всё также мотался тот момент, в раз заставивший её повзрослеть. Она оплачивала всех этих людей для Мишель, чтобы этого никогда с ней не произошло. Она буквально делала всё, чтобы не дать такой участи дочери. И это получалось. Сама же — мучалась от кошмаров. Хотела стать кем-то значимым, а стала личной девкой по принуждению Дрейкова. Жила с этим и нормально, а как начинала вспоминать, попадать мыслями в те дни, хотелось сидеть в том же душе, поджав коленки к груди, и рыдать что есть мочи.       Спускаясь вниз, Саша провела рукой под волосами, ощущая влагу. Её организм всё также реагировал на те воспоминания — сопротивлялся и боялся. Она не знала, что было бы. если бы это произошло сейчас, когда ей двадцать восемь. Она бы точно всадила бы в него всю обойму, зубами разорвала бы его на куски. И этого было бы мало. Ей бы не хватило одного раза. В такие моменты ей просто нужен был человек, к которому она могла бы прибежать и выплакать всё это. Жизнь с подобным была просто нестерпимой. Приравнивалась к огромной душевной ране, дыре, зияющей внутри неё. Оно, конечно, иногда притуплялось, даже не ощущалось, а иногда так болело, что крышу сносило.       Не включив свет, поставила стакан и налила из кувшина воды. И тут же резко обернулась, хватая из-под столешницы пистолет. — Попридержи коней, Соколова, — сидящий дернул за выключатель торшера, и девушка громко выдохнула, только крепче сжав рукоять пистолета.       В кожаном кресле сидел никто иной, как глава секретной организации Щ.И.Т — Ник Фьюри.