Он всегда смеётся.

Он смеялся с глупых шуток Гермионы. Над ним всегда шутили. «Рон у нас главный обжора.» - говорили они. А он смеялся. Смеялся, а потом рыдал, стоя над унитазом и выплёвывая остатки рвоты. Он содрал себе горло. От смеха, конечно же. Рон всегда много кушал, Рону всегда лишь бы поесть. Конечно, это же Рон. Ведь не видели они его слёз и истерик, голодания и выблеванной еды. Его постоянных мыслях о еде. Но не о тех, над которыми шутили. Над таким можно только плакать. А Рон и плакал. Ему было больно. Всё реже он ел в Большом Зале. Всё реже вообще где-либо перекусывал. — Рон, почему не ешь? Ты же так любишь. — Глупая улыбка, такая же глупая фраза. — Не хочу, я поел до этого, не голоден. — Наверное, это стали довольно частые фразы. Люди замечали то, что он изменился. Замечали и спрашивали. Замечали, правда, шутить не перестали. Да... и даже если бы перестали, не помогло бы. Где же были они раньше? Глупо, он видел, по-настоящему всё равно не беспокоился, а ему и это нужно не было. Люди беспокоились, он успокаивал, Он поел, он не голоден. Он сбросил вес не потому, что не ел. Конечно же, он ел. Он ел... А потом смывал всё в унитаз, вытирая мокрые от слёз глаза и смачивая разодранное от постоянных рвот горло. Ему уже не помочь. Где же были вы раньше, со своим беспокойством?