Сильфур

      Далеко за полночь, пара лун безразлично сияет холодным светом среди россыпей звёзд, что молочными брызгами растекались по небу, пока синяя тьма сгущалась. На улице зябко. Крошечный ушлый городишко давно погрузился в сон под этим безразличным светом, казалось бы. Ветер тихо шелестел травами и цветами, и лишь редкие ночные птицы тревожили эту тишь скорбным плачем.       Вокруг чернел густой лес, уже полнящийся запахами близкого лета, окружая крошечные домики неприступной стеной. Дикие, своевольные здесь края. Далеко до побережья… Места неприветливые, голодные.       Лишь в старом обветшалом поместье у реки горел ещё свет в этот час. Шумела жиденькая компания усталых гостей. Люди, высокие исфы с блестящими рогами и длинными хвостами, приземистые и пушистые мурзы-зверолюды, некоторые ростом человеку всего-то чуть выше пояса, — всех по чуть-чуть. Смерть хозяина привлекла их. Каждый хотел урвать себе кусочек нажитого покойником, а тот так кстати не имел наследников, чтобы этому помешать. Пир на костях. Словно дикие псы растаскивали они то немногое, что осталось в память о хозяине дома. Вместо плача и добрых слов в последний путь, вместо тёпло-серых взглядов вдаль — шум, смех, звон винных бокалов.       Столовое серебро, шелка, потёртые старые костюмы, расписные блюдца и чашечки, пыльные книги… Каждая мелочь была желанна. Даже столовый кинжал оказался здесь, на удивление, и не остался без внимания. Тонкое лезвие, походящее на лезвие ножа для писем, успело за годы забвения обзавестить тёмными пятнами и знатно потускнеть. В былые времена подобные безделицы дарили вместе с живым человеком. И этим же ножом перерезали глотку перед трапезой, оставляя клинок как напоминание о славном ужине. Ныне же, забытый всеми, клинок непременно ещё помнил, какова на вкус горячая красная кровь и юная душа и, верно, тосковал, забытый за пыльным стеклом серванта как жуткий сувенир прадедов.       Господин за дальним столиком, в тени сгущающейся ночи, успел застать то кровавое время. Интересно, откуда такая вещица в человеческом доме… Ему казалось это забавным, даже ироничным. Голодная сталь была так близка к своей добыче, но ныне забыта и избегаема… О, господин был уверен в голоде металла. Но кинжал не имел для него ценности. Почерневший, тупой и тусклый — трофей не по его вкусам.       Господин тот не был знаком никому из присутствующих. Слишком высокий даже для исфа, бледный, с тяжёлым, колким взглядом, словно иглы впивающимся глубоко под кожу. Взглядом голодным и высокомерным, пустым и белым, как звёздный свет. Он походил на призрака. Каждый здесь думал, что пригласил незванного гостя кто-то другой, каждый не решался заговорить, не решался заметить. И каждый был не прав. Его никогда не звали, он приходил сам. Куда хотел и когда хотел. И никогда не спрашивал разрешений.       Мерцающие в полумраке глаза ленно скользили по нераспроданным ещё вещам — пыльная мебель, пожелтевшие картины, безвкусные наряды не по размеру ему… Ничего, что привлекло бы любопытство, ничего, что стоило времени. И вино здесь было на редкость дрянное. Едва ли язык его различал нынче вкусы, но вино точно было дрянным, не нужно было чувствовать вкус, чтобы это знать. Оно было таким же мёртвым, как и всё здесь.       Господин раздражённо выдохнул, покрутив бокал в руках и, подтолкнув тонкое стекло когтистым пальцем, опрокинул бокал на стол. Ничего интересного для него. Пустая трата времени. Багровое пятно расползалось по белой ткани. Мелкие капли быстро застучали об пол, разбиваясь яркими брызгами. Но никто не обратил внимания. Никто не хотел признавать, что он был здесь.       Никто не обратил внимания и на его уход, как и на его появление. Накинув тёмное пальто на плечи, господин выскользнул из дверей особняка, и те сомкнулись за спиной тихо, словно не желая сообщать о том, что покинуло старый дом. Даже дворецкий не сказал этому исфу на прощание ни слова, лишь бросив вслед долгий взгляд.       Одежды выдавали незванного гостя — он был не из этих мест. Дорогие тёмные одеяния, роскошные украшения из гранатов и гематита, начищенные до блеска туфли — верно кто-то с побережья. Строгие, аристократичные, и почти высокомерные черты лица под стать осанке, остриженные до плеч прямые тёмные волосы, ныне тронутые белой сединой, как и хвост. Блестящие хладной сталью начищенные рога и пара светящихся в темноте глаз — чистокровный статный исф. Бледная кожа в свете лун лишь пуще делала его похожим на призрака. Глаза сияли в сумраке словно две звезды. Весь он был остр, тонок и строг.       Господин раскурил трубку, не спеша седлать высокого чёрного коня, одиноко ожидающего у ворот. Тёплый огонёк, вспыхнувший на мгновение, казался невероятно неуместным рядом с этим мужчиной. Слишком… живым и жарким.       Взгляд исфа блуждал по сплошной стене дикого леса вперёд по дороге. Дрянной вечер, совершенно скучный… От скуки и досады разыгрался аппетит, однако на приёме не нашлось ничего под стать его вкусам. Табачный дым серебристой змейкой убегал в небо, дрожа и истончаясь под робким прохладным ветром. Господин не моргал, вглядываясь в черноту меж стволов, словно в поисках чего-то. Статная фигура казалась напряжённой, всем в себе похож он был на дикого зверя, готового к прыжку. Похож был на хищника, поджидающего добычу.       Вдалеке послышались гулкие, утробные раскаты грома. Долгие секунды прошли, прежде чем яркая вспышка осветила белое острое лицо. Заморосил дождь.       Из раздумий вырвал его тихий стон откуда-то из-за спины, еле слышный, еле живой. Мужчина бросил взгляд через плечо и с нескрываемым раздражением цокнул языком. Погасив трубку, он обернулся, подойдя ближе к бледному телу, лежащему у подножия кованого забора, в тени дерев. Должно быть, очередной бездомный или нищий пьянчуга, коих в этих местах полно.       Стоило лишь подойти ближе, как в чуткий нос тут же ударил сладкий металлический запах, смешанный со смрадом затхлости, вонью мокрой псины и мочи. Тонкая ночная рубашка ниже колен насквозь пропиталась кровью и покрылась чёрными пятнами, липла к бледной груди, влажной от пота. Исф приподнял лицо человека за подбородок парой пальцев, пробежав взглядом по истощённым блёклым чертам. Впалые щёки забрызганы чернеющими в лунном свете каплями, из разбитой губы сочится ароматное и красное, с влажным стуком разбиваясь о земь крупными каплями. Прямо как то дрянное вино, что испортило аппетит… Но запах свежей крови ярко выбивался из этого смрада. Приятный и живой.       Чёрные пятна на тонкой ткани пахли иначе. Человек всё ещё был жив. Он дышал. Еле заметно, но дышал. Принадлежи вся эта кровь ему — он давно был бы мёртв. — Вам стоит убраться отсюда, юноша, если хотите сохранить свою жизнь. Здесь не место для Вас. Вам будет ещё хуже, если останетесь на улице.       Бархатный низкий голос коснулся слуха человека, но он не реагировал. Даже не поднял глаз, лишь дыхание стихло на мгновение и сбилось.       В ушах юноши ещё стоял звон, взгляд застилала красная пелена. Вновь и вновь последние часы проносились в памяти яркими образами. Не боль, не крики. Один единственный грохочущий звук и то, что было после. Хруст костей и плоти, ещё горячие брызги на холодной коже, ощущение ни с чем не сравнимое — горячее и липкое пропитывает тонкую ткань, приставая к коже. Словно прирастая, становясь частью него. Смерть, которая скоро придёт и за ним, врастала, впивалась в него, пометив и запомнив навсегда. Боль и холод сгущающейся ночи отступали, пока звон в ушах становился громче и громче. Как после того выстрела. Нестерпимо, до боли громко. Оглушительно.       Казалось, он должен был быть рад той смерти. Смерти, что избавила мир от очередного монстра, подобных которому множество. Но смерть эта спустила его ещё глубже в ад. Юный человек не мог и подумать, насколько это будет… О, боги… Он не мог быть к этому готов.       Разделять человека на части непросто. Грязно, тяжело, долго. Куда проще позволить холоду и сырости отобрать жизнь медленно, тихо, без труда. Должно быть, поэтому его оставили здесь. Он не стоил стольких сил. Хрупкое холодное тело потеряло ныне всё, что могло быть интересно и приятно глазу.       Зрачки почти скрыли радужку, голова раскалывалась от боли, тянуло блевать, но блевать было нечем. Казалось, что и душа уже вышла из него наружу, покинув обречённое уродливое тело. В пустом, стеклянном взгляде застыла смерть, юноша глядел сквозь господина, не разбирая ни единого слова. Боги, от этого мерзкого ощущения казалось потроха полезут наружу. — Вы слышите меня, юноша? — Исф легко пихнул человека в бедро носком начищенного до блеска ботинка. Голос стал холоднее, раздражённее. Господин не любил, когда его игнорируют. Должно быть, мальчишка был под кайфом. Ах, если бы исфа это удивило. Люди в этих местах — сброд, грязь. Беспризорники, преступники. Пьяницы. Одним словом — мусор, что был хуже дикой собаки.       Тонкое тельце дрогнуло от прикосновения, юноша засучил босыми ногами в чёрной грязи, силясь встать, сжимая острыми хрупкими пальцами чёрные прутья забора. Что говорит этот мужчина? О, он прав. У дороги действительно опасно. Опасно… Важно ли это. Где-то внутри он уже знал, что последнее своё утро он уже прожил. Лишь от горечи и досады не хотелось этого признавать.       Подняться было тяжело, мокрые ноги скользили в траве и грязи, дрожали от холода. Юноша с трудом встал на дрожащих ногах, но пронзившая колено боль заставила хватать ртом воздух в немом вскрике. Он вновь рухнул на земь, взвыв, впервые подав голос в ответ исфу, когда чёрные прутья высокой ограды врезались в спину. Крупная дрожь прошлась по телу. Измокшие от мелкого дождя тёмные волосы липли к бледному лицу, грудь под пропитанной водой и кровью ночнушкой часто вздымалась. Он дышал хрипя, жадно, зажмурившись от боли и крепко сжав костлявыми пальцами клочья травы. Нет, он останется здесь. Холодные звёзды будут последним, чем он сможет насладиться, пока свет этот ещё не поглотили до конца тяжёлые толстые тучи. — Я… Я не… — Голос человека был еле различим среди шелеста мелких капель, разбивающихся о землю. Сил почти не оставалось, он едва сохранял сознание. Юноша слабо мотнул головой, поджав губы. Каждое движение отдавалось такой болью, словно тяжёлое лезвие вонзалось часами и в его плоть, методично разделяя конечности по суставам с влажным хрустом, уже закончив с ослабевшими ногами. Словно ещё пара минут и оно окажется и на его животе. И он будет смотреть на это снова. На синюшного змея кишок, на жёлтые прожилки, что держат их внутри. На остальное. Красное… Ещё недавно живое, дрожащее.       Юношу стошнило желчью в мокрую траву, стоило лишь на мгновение снова увидеть это перед глазами. По коже пробежали мурашки. Но не от холода или омерзения, вовсе нет. Кожи вдруг явственно коснулся взгляд этого господина. Что-то во взгляде этом было не так… Что-то до ужаса неправильное забиралось под кожу тысячей игл. Не похоть, не желание причинить боль, что-то… хуже. Но едва ли легко было понять, что. В голове его гудел нестерпимый багровый гул, что не давал отвлечься ни на мгновение. Впился клещом, не отпуская, высасывая разум.       Но пережив смерть однажды никогда этого не забудешь. От этого господина… он словно чувствовал смерть. Всё, что можно назвать ей. И всё, что было ей близко. Чувствовал смерть, но не разбирал намерений.       Исф же молчал, склонив голову на бок. Тяжёлый взгляд расползался дальше, проникая глубже под кожу, заставляя задыхаться от этой колкой тревоги. Прочь, прочь. Человеку хотелось бежать от него прочь, но ноги более не могли и стоять. Он готов был навечно остаться в придорожной канаве под безразличным взглядом лун, лишь бы избавиться от этого ощущения. Но он был брошенной вещью, не мог сказать «нет», не мог уйти от этого интереса.       А господин размышлял. Думал, стоит ли помогать мальчишке, достойна ли внимания эта сломанная вещица, достойна ли спасения эта жалкая жизнь. Этот взгляд был знаком ему. Теперь он ясно его разобрал. Не алкоголь, не дивное забытье — безумный, ясный ужас, пробивающийся даже сквозь пелену предсмертного бреда. То, что ощущали рядом с ним лишь немногие, кого господин к себе подпускал. Что-то, что могло развеять его скуку.       У господина уже давно не было… Питомца. Человек выглядит скверно, но, кажется, он ещё молод. Возможно, ещё любопытен и сговорчив. Понимает слова, пытается соображать — это уже хорошо, просто замечательно. Возможно, сладок и мил, если справится со смертью. Своей и чужой.       Сильные руки подхватили мальчишку под плечи, без труда поднимая над землёй, словно марионетку без кукловода. Всё внутри юноши вопило о том, что от этого господина стоит бежать, сжималось в тревоге, но человек не мог пошевелить и пальцем. А исф и не думал просить его согласия. Он привык брать то, что хотел. — Хорошо. Я заберу Вас. Полагаю, Вы сейчас не способны отказать, — странная улыбка скрылась от невидящих глаз юноши.       Холодный взгляд пробежался по человеку вновь. До ужаса тощий, болезный, запавшие глаза пусты и черны, едва отражая жизнь сквозь пелену боли и ужаса. Тёмные мокрые волосы липли к белым щекам, к плечам и груди, расползаясь словно вены. Мал и хрупок, так удобно ложился в сильные руки. Если ж душа его останется наутро в теле — он будет навечно в долгу перед господином. Навечно лишь его.

***

      Боль перестала быть чем-то шокирующим уже давно. Смерть казалась… лучшим исходом, единственным, почти долгожданным, хоть смириться с этим было тяжело. Изломанное, кровоточащее тело, казалось, неспособно больше было на жизнь. Он не видел собственного тела уже давно, не желал смотреть. Недели сливались в один ужасно, нестерпимо долгий день. Того, что он чувствовал в редкие часы прозрения было достаточно, чтобы увериться в своём уродстве. Всё красивое, что в нём оставалось ещё — лишь пышные, пурпурные цветы, расцветающие на прозрачной коже.       Мысли с трудом сменяли друг друга. Густой, багровой массой растекались по сознанию. Яркие вспышки, тяжёлое дыхание, холодные капли дождя, стекающие по голой груди, впитывающиеся в ткань ночнушки, гулкий далёкий гром. Слабые руки дёрнулись, но холодные пальцы так и не коснулись лица. Тонкая полоса ткани впилась в кожу, крепко удерживая запястья вместе.       Сознание возвращалось неохотно, тяжело и больно, клином врезаясь в бред и наваждения. Юноша дёрнулся снова, но ничего не изменилось, крепкая лента не была сном.       Как же… Ему давно не приходилось связывать мальчишку. Как пёс, он быстро научился вести себя «правильно», избегая гнева и немилости. Холод металла коснулся живота. Болезное тело снова отчаянно дёрнулось и ленты ткани больно впились в запястья. Костлявые пальцы сжались в кулаки, хрип вырвался из груди. Нет, нет, нет. Он не хотел этого видеть. Не хотел смотреть, как очередная блестящая красная полоса раскрывается, плача алыми слезами на его животе, на его бёдрах, оплакивая его горе. — Нет, нет… — слабо вырвалось из белёсых губ. Грудь часто вздымалась, вторя тяжёлому, шумному дыханию. Кровь громко стучала в ушах. Солнечный свет ослепил, стоило лишь открыть глаза. Вечерний, пламенно-рыжий он мерцал нестерпимым красным в истерзанном, напуганном разуме. Слабое тело билось, словно лань в силке. — Прекратите, Вы себя покалечите, — тяжёлая, удивительно большая ладонь накрыла запястья юноши, крепко удерживая их на месте. Должно быть, это она касалась его живота… Холод металла колец коснулся и тонких рук, быстро забирая тепло. Незнакомый мужчина склонился над мальчишкой, вглядываясь в искажённые горем черты лица. Человек явственно ощущал, как сильно промялся толстый матрас под весом господина. В глаза тут же бросились тёмные рога. Значит, исф… — Почему Вы… — Юноша вновь дёрнулся, пытаясь освободить руки. По телу пробежал холод от ощущения этой огромной руки на коже. Верно… Тот, кто привёл его к смерти попал в могилу раньше. Но даже после этого человек не смог обрести покоя. Даже в смерти не смог обрести наконец свободы, вновь оказавшись в чужой власти. — Я не люблю буйных гостей, мальчик. Откуда мне было знать, что Вы не покалечите себя. Вы не были рады моей доброй воле, — Серые губы мужчины вытянулись в тонкой улыбке, но взгляд оставался бесстрастен. — Вы в моём доме. Оставлять Вас умирать на обочине — право же… Я решил оставить Вас себе, — Мужчина коснулся вычесанных тёмных кудрей, накрутив локон на длинный когтистый палец. Некогда длинные каштановые кудри теперь были коротко острижены, едва доставая до плеч. В груди у юноши что-то оборвалось. — Оставить… Себе?