Странная жизнь. Часть 2.

С каждым годом все хуже и хуже. Такое ощущение будто я пропустила свой билет на поезд, оставшись смотреть на закат, который медленно горел на бренных останках всего, что я так тщательно складывала под куполом своих воспоминаний. И вот, когда поезд уже ушел, больше уже ничего никогда не вернется ко мне, и я подумала что я осталась одна. Так мне казалось, до этого времени, до этого года. Потом я почему-то подумала, что это не я одна. И вот тогда я окончательно проснулась. Не потому что я поняла, что еще жива, а потому что я наконец поняла, что значит просыпаться, сделав первый вдох после смерти. Этот иллюзорный шлейф воспоминаний был на стеклянных задворках памяти не таким уж и прозрачным, словно матовое стекло покрытое вчерашней сажей. Это был мираж от сверкающего, словно налитое кровью свежее яблоко, пустынного горизонта, в котором не осталось ничего живого, этот шлейф слегка мерцал и подрагивал, покрываясь румянцем праха, когда я пыталась заглянуть за него, и когда наконец я кое-как разглядела эту странную груду осколков, похожую больше на ржавый металлолом, чем на осколки тончайшего хрусталя, смотревшую на меня откуда-то издалека, я испытала такую страшную боль в сердце, что потеряла сознание и потеряла его на все оставшиеся дни. Тогда-то и началась моя новая жизнь. Хотя жизнь бывает новой только на словах и потому, что о ней говорят, на деле она обычно ничем не отличается от жизни прежних — такая же банальная, серая и убогая. То же самое можно сказать о прошлой жизни. Можно только закрыть глаза, и тогда надеяться, что теперь хоть что-нибудь будет выглядеть иначе — но этого не происходит никогда. Глупая черствая сладкая «надежда перемен». Надежда, показавшаяся несколько часов назад такой «привлекательной» из-за одного взгляда на эту картину, исчезала после каждого очередного взгляда. До каких пор будут длиться эти переживания?

***

О, снова этот сентябрь, снова дети, снова эссе, пергамент и чернила, грязная скатерть на столе и тень сырой погоды в гостиной, и книга, набитая этими глупыми историями и понятиями, и в тысячный раз прочтенный рассказик, похожий на тридцать три строчки какого-то забытого стихотворного стишка, и кажется, можно заснуть, не меняя позы и не шевелясь, но заснуть не удается, потому что работа идет, и надо, собрав всю волю, всю свою волю, вернуть формулу назад, на рельсы обычного бытия, на рельсы профессионального покоя и спокойствия, тратя свое время на бессмысленные пустяки, и сам ты, как этот листок бумаги, который смяли, а потом выкинули за ненадобностью, а потом подобрали снова и положили в карман, но написанное уже не то, линии изгиба уже не те, да и вид уже тоже, хм, не тот, и снова это снова, снова этот сентябрь, снова дети, снова эссе, снова дождь, снова книга, исписанная до потери всякого смысла, снова мысли о вечном, и снова, уже в который раз, бьется в окнах бессмысленный вечный калейдоскоп, отражающийся от стекла то серой ровностью с изгибами спокойствия, то мелкими брызгами дождя осужденного беспокойства, и можно закрыть глаза и попытаться забыть обо всем, сонливость все сильнее, а где-то далеко все тот же сигнал. Пора начинать день. Ночь. И все снова — сначала. — О чем задумались, Северус? А, директор, как всегда небрежен в своих словах и поступках. Можно подумать, что мы в игрушечном мире и все здесь радужно и феерично. А на самом деле мы, как забытые ботинки, ютимся в убогой кладовке в надежде на чудо. Может, мы и изобрели первое в истории правительство, но это, может быть, был не я, а еще кто-то, кого забыли отмыть и кому сунули в руку волшебную палочку. — Да так, ни о чем, директор. — Мысли ни о чем всегда интереснее самой мысли, и, как следствие, любая мысль начинает казаться интересной, когда она становится предметом размышления. Нас интересуют не мысли, а их содержание, их окрас, форма, путь по которому они пришли к нам, как они оставили след в нашем разуме, поскольку мысли — это все равно что отпечатки пальцев. Поэтому лучше всего задать себе вопрос: что я думаю? Другими словами, что такое мысли? Или, вот скажем — существуют ли мысли вообще. Кроме того, мне хотелось бы обсудить наше новое поколение волшебников и их образ мышления. И если мы сможем выйти за рамки вопросов о прошлом и настоящем, получим по меньшей мере аналогичную картину устройства и природы настоящего. Попытаемся выйти за пределы философского нигилизма. — Вот, ваши первокурсники, директор. Надеюсь, хоть в этом году будут дети с зачатком разума, боюсь, что в их мыслях нет ничего такого, если, конечно, они мыслят. От таких юнцов, не приходится ждать ничего хорошего. Главное, в юности они не думают о последствиях, а в зрелости не понимают того, что уже успели забыть. Вот и получается, что проблема решается просто: мы ломаем себя и наши мысли просто в угоду собственных светлых эгоистичных желаний. Взрослость — не что иное, как воплощение древнего желания увековечить собственный образ в определенном возрасте. Мысли наших тайных и в то же время выставленных на обозрение желаний являются главной действующей силой нашего мира. Оно дремлет в душе каждого, как огнедышащая ящерка, даже не дракон, потому что еще не доросла, но напоминая о себе неожиданными движениями тела, словно мы прячем в подушке острый стальной уголек и нож, блистающий прожилками костра, под одеялом. И чем старше становится человек, тем меньше его удовлетворение и привязанность к осмысленной жизни, зачем ему думать, зачем мыслить, если есть те, которые за него уже решили, поэтому они уже поняли, а может быть и нет, что это не более чем обманчивая иллюзия. — Зря вы так, мне кажется, что этот год будет выдающимся, поверьте мне, у нас удивительные новые первокурсники, я бы на твоем месте даже радовался, к сожалению, я уже не могу преподавать, увы, возраст не тот, да и к чему тебе слушать бредни старика, когда можно послушать нашу глубокоуважаемую Шляпу. О, вот и первокурсники, дрожащие и промокшие, словно выброшенный на улицу котята. Только посмотрите на эти полные глаза радости, на этот сияющий лик — и мир, который вы так любите, просто скоро исчезнет. Все, детство закончилось, пришло время учиться выживать. Но мне ли вам это говорить? Дети смотрят на нас, и что они видят? Пустые стены огромного чистого зала, с яркими тускло горящими факелами, на которые падаешь и падаешь. Сидите в своем маленьком мире, наблюдая за его чудесной красотой и внутренним кругом своей души, и вдруг — на тебе! Только отступишься, считай, что обложили со всех сторон и зажимают в угол. Еще один душно дурманящий черный рядок по всему залу. И уже никогда не выберешься. Я понимаю, что в этом все и дело. Но разве об этом нужно говорить? Зачем? Так недолго и снова начать искать счастье там, где его не существует. Наслаждаться тонким, едва заметным, почти прозрачным ароматом духовного счастья, постигать его, так сказать, изнутри. Да, можно и так, хотя и это вряд ли что даст. Нет, не думаю, что вы это понимаете. Хотя… Кто этот ребенок? Какой смешной взгляд, как будто прожил эту жизнь и что-то понял. Ничего он не понял, кроме того, что он ничего не знает. И только время покажет, что он понял. Что-то подсказывает мне, что он даже не подозревает о своем взгляде. Я, например, больше знаю про это, чем он. О, я внимательно присмотрелся к нему. Как только шляпа выкрикнула его факультет, вот что главное: ясность. Он понял и смирился. Ни капли радости, только смирение. Это можно было бы сказать про всякого иного ветерана, но не про ребенка, я уверен директор тоже заметил. Он сделал тот жест, который всех так поразил. Один-единственный жест, от которого в первую секунду застыл мир. Может быть, он не знал, что делает, или сам еще не понял. Но для него, как будто, это был последний всплеск жизни, на который у него был шанс. Он знал, что этот самый миг — последний. Что все, дороги назад нет. Поэтому он наклонил голову, как бы признавая полную несостоятельность как будто бы выросшего в нем существа. И тогда я понял — понял неожиданно ясно и веско, до судороги в затылке, — что передо мной не ребенок, а именно один из нас, тот, кто один в этом огромном лабиринте. Живой, настоящий. И теперь надо просто пойти за ним. И очень скоро я увижу его. Увидеть и понять. А я… Я ведь даже не знал, что так можно. Я не знал, что можно творить такие вещи в таком возрасте.

***

— Можно, пожалуйста, на Хаффлпафф? Простите, Пуффендуйцы, XD — Конечно, можно! Моей радости не было предела! Подумать только, я буду держаться подальше от проблем! Теплые подземелья, тишина, ни каких приключений, только уют и покой! Как я этого хотела хотел! Но где его взять в этих ледовых катакомбах, разве что подохнуть! Я поднялся вспорхнула по ступенькам своих мечтаний, заглянул в самый дальний угол сердца и наткнулся на огромную, словно астероид, черную, и очень скользкую, догадку. Чья это мысль? Никак моя! Но теперь можно было все объяснить. Я улыбнулся, смирился вот оно, время для спокойной и счастливой жизни, как я хотел, чтобы оно пришло! Нет, что вы! Никаких угрызений совести я не почувствовал, наоборот, моей большой и светлой душе польстило, что ее так высоко ценят и дорожат. — Можно, но не нужно, хе-хе! Ее смех был скрипуч и противен, но мне было не до этого. Она громко выкрикнула, пронзив мое сердце ледяным холодом: — Гриффиндор! Ах, мечты, мечты о вечном покое и счастье, о чем мы говорим, если так много в них страданий! Но это все сказки, а у нас какие-то пещеры, желтые лица, факелы. Да мы же в Хогвартсе! Здесь по-прежнему опасно, и я совсем один! А я-то был уверен, что стану хорошим студентом. Ну, почти лучшим. Я же говорил, что не важно, как выглядеть, важно как себя вести и куда глядеть. Я умна.Умен. Да как же эти дети не понимают! Ведь если на них смотреть как они, все получится! Вот он, мой дом! Нужно открыть глаза, это ведь так волнительно. Надо открыть глаза… Ох, надо! Но так не хочется! Злость, отчаяние и наконец полное смирение овладело мной, в баню все это, раз жизнь дает мне это, значит надо принять с гордой смиренностью, я приму, да! Но я нутром понимаю, что все вот он последний шаг за перекресток дорог, дальше бежать некуда — тупик, все, окончился спектакль — началась игра на выживание.

***

Отработка, какое страшное слово. Что это такое? Это убийство, похожее на праздник, на детскую забаву. Кого убийство? Так меня… Возомнил себя самым умным, а так нельзя. Ах, если бы знать, как правильно сказать. Что же произошло? Так я великий зельевар решил немного изменить рецептуру. Нет, она старая была, с прадедушки — зельевара. А это был ингредиент ее чуть-чуть изменяющий. Вместо обыкновенной Солодки я положил Солодку уральскую, редчайшую, что поискать. Как я ее отыскал без понятия, но нашел. А дальше я просто действовал по зову сердца. Наскреб все, что было, и бухнул в котел. Ух, как котлы взорвались! Всю жизнь вспоминал потом. Такой гарью провонял! Правда, снадобья тогда остались прежними, но результат превзошел все ожидания. Глядишь, может, потомки оценят. Ну да ладно, нечего обо мне. Главное, что зелье получилось новое, а значит, здоровое. Возможно… Как бы это не точно, но попробовать надо было. Не получилось зелье, господа! Совсем не получилось! Хрен знает что за дрянь получилась! Вкус у неё ни как не узнаваем, что ли, а на языке горько до слёз! Вот за пробу мне, собственно говоря, и влетела отработка. Ну а сами посудите, как это мне, великому зельевару и могучему колдуну, и зелье не попробовать? Я ведь видел, что рецептура выверена и теперь каждый грамм расписан по полной программе! Почему же я должен за него переживать? А? Ведь не должен же? Правда? Поплакать что-ли?

***

Скажите мне, как одиннадцатилетняя девочка может так учиться: один взгляд на текст и все запомнила? Я ведь два дня промучилась промучился, чтобы… Господи, пять лет я книги читал и ничего. Пусто в голове, как ветром сдуло. И потом, это ведь мой самый любимый томик по гербологии. Да, здравствует ночь перед экзаменами, вся надежда на тебя, добрая наука! И как только в голове помещается? И ведь никто не требует такого напряжения. Да, им просто повезло. Как, вот как?! Я весь год учился, читал, писал, задания сдавал, даже почти не гулял и все что мне поставили это удовлетворительно и несколько выше ожидаемого?! Что-то не припоминаю за собой подобного. Стыд и позор. Не хочу. Так, говорю я, ребята, хватит. Об этом после. А до экзаменов у нас не это было. Ладно. Пафосно звучит, но ведь правда. Все хорошо, что хорошо кончается. Как говорится, ну хоть не тролль. И то хлеб. Так, я что-то не то говорю? Погодите. Знали бы вы, как мне теперь спать хочется. Спать, спать. Все прилягу прям здесь, да, на подоконнике, ну а что? Волшебник я или нет?Нет.Сплю где хочу. Все. Больше не могу. Хорошо-то как. — Лонгботтом, неужели потратили последние крупицы мозгов и легли на подоконник? — Дурак может задать больше вопросов, чем мудрый человек ответить. — Кажется, кто-то напрашивается на пересдачу? — Это потому что экзамен прошел блестяще и профессура в восторге, просите повторить? — К сожалению оценки ниже тролля нет, а так бы поставил. — Я так и знал, что все, сказанное мною на экзамене, может быть использовано против меня! — В кого вы такой «умный», Лонгботтом? — В бабушку, родителей то нет… Ну, и еще, конечно, в его величество. С досадою и горечью буркнул я.  — Вот это фокус! Чему вас в этой школе учат… — Так вы и учите, профессор! И теперь быстро слазим с подоконника, прыгаем в другую сторону, чтобы Снейп не поймал, но в кого я такой неудачник? Во, во… Вроде бы я уже под лестницей, но меня поймали за шкирку как котенка. И тянут вверх. А я упираюсь об свою гордыню, чтобы он не заметил, как неудобно быть в висячем состоянии, и тяну его изо всех сил, сам не зная зачем, а он все тащит и тащит, конечно, вешу то я как пушинка, ему-то хоть бы хны… И еще сам мне на ухо что-то шепчет, разобрать страшно, но нужно… — Отработка, Лонгботтом, и вообще идите сами, чай не пушинка! И тут я потеряла дар речи, не пушинка даже, а кто? Кашалот что-ли, поднырнувший под стальной занавес? Поплакать что-ли?

***

Этот мальчик был очень странным. Я чувствовал исходившую от него энергию — чистую, горячую и неудержимо рвущуюся наружу. Но стоит отвернуться и мальчика уже нет рядом — испарился, растворился. Но стоит лишь присмотреться, приглядеться в пустоту и вот он, мальчик здесь: стоит на том же самом месте, как будто он — невидимка, сидящий за столом напротив нас, ест свой ужин и улыбается. Казалось эта улыбка приклеилась к нему, впиталась в него — наверное, даже глаза были у него какие-то особые, не такие, как у обычных людей. Он постоянно был окружен детьми, казалось они ищут его совета, совета неизвестного им старца… У меня даже возникло ощущение, что он читает их мысли и мысли их отцов, но меня он точно не замечал — проходил мимо и не обращал внимания. Тогда я стал обращать на него внимание, потому что он совершенно не походил на остальных детей. Он был один, как бы парадоксально это не звучало — дети составляли в нем четкий психологический фокус, создавая тот самый «Магнит» вокруг которого все крутится. Но он был одинок среди них. Есть такие люди, тоже невидимки, вам с ними хорошо, даже лучше чем с другими, но стоит прийти вашему другу, как вы тут же меняете невидимку на него, оставляете, вам было хорошо, но вы уходите к другим людям. Этакая мимолетная доза эндорфина, побаловались часик — успокоили душу и все, можно оставлять человека-невидимку одного. Так и с этим человеком — он был не один среди детей, но был в полном смысле один. Понимаете, о чем я? В нем не было никакой внутренней близости, которая сопровождает других детей и взрослых. Он отдавал себя всего целиком. И что бы вы ни говорили, он не был среди нас по-настоящему счастлив. Поверьте мне, он заслужил счастье. Ведь такие люди даже умирают в одиночестве, ведь он слушает их всех, по-настоящему слушает, дает советы, но не ничего не берет взамен. Он ничего не взял у них. Он только наблюдал, как они живут. Только это и было у него в настоящем. Такое чувство будто он боится что-то брать у них, потому что он совершенно одинок, а они постоянно прикасаются к нему, к его душе, как будто так и надо. Но ведь это неправильно, правда? И тогда это бессмысленно, ведь он не ждет от них ничего взамен. Он не идет им навстречу, он сторонится их. Но они сами липнут к нему, как мотыльки на зов света от огня. И тогда, когда его свет погаснет, и не будет никакой красоты в этом мире, никто к нему не подойдет… У него и желания-то никакого не было в жизни, кроме как наблюдать за жизнью, и он знал, что так и должно быть. Он понимал, что если человек чего-то хочет, он будет стремиться к этому изо всех сил, но если нет, то нет. Такое ощущение, словно он проживает вторую жизнь, теряя в ней настоящую. Возможно, я был первым взрослым человеком, который видел его и понял что он за человек…

***

Почти тридцать лет прошло с момента моей новой жизни, и никто не верит, что она может быть вечной. Ничего тут не поделаешь. Живые все равно стареют и умирают, и эта смерть всегда неожиданная. Хотя как смерть может быть неожиданной, если ты знаешь что она будет: рано или поздно придется попрощаться с жизнью, чтобы вдохнуть глоток свежего воздуха. Все мы люди — в конце концов, лучше сделать это как-то правильно. Но, если так подумать, то эту жизнь я просвистел. Чего уж тут говорить о вечности. И главное, я ведь действительно об этом почти не думал. К чему? Да так и ничего нового не было: такой же пустой дом, даже кошку не завел, жены нет, а уж детей тем более… Эх, жизнь моя жестянка! Вот эта самая жизнь мне и подыграла. Смотрю на людей, как на мелочь — и тоска берет. Какой смысл завидовать?! Да, подумаешь не лорд, да, замка личного нет, не наследник одного из основателей, в приключения никто не звал, друзей нет, гарема нет… Эх, неправильная я попаданка, совсем неправильная. А все почему? Да, потому что лень-матушка раньше меня родилась! Сколько раз я уже это говорила говорил? А все из-за лени! Пойдем за Поттером проследим, нет, мне лень свою драгоценную тушку морозить в минус двадцать на улице, хорошо, тогда пойдем еще раз к церберу сходим, тоже нет, а почему? Да, потому что я чуть без штанов не остался! Нет, вот я серьезно, как я мог поскользнуться, защемив при этом мантию дверью, на развороте вписаться в доспехи, отскочить в картину и заехать на попе под лестницу прямо к Снейпу под ноги, ах, простите, профессору Снейпу! Серьезно?! Где мои супер-пупер силы были?! А нет их, не дали, тьфу тебе! Поплакать что-ли?

***

— О чем задумались, Невилл? — Да так, ни о чем, директор. — Неужели, моя речь вам кажется настолько скучной? Или вам не по душе это, Мерлин, прости, чаепитие? Последнее слово аж ударило меня по щекам, мне захотелось почувствовать себя виноватым, я хотел бы начать оправдываться, но что толку? Я просто стою и смотрю на его сцепленные на груди руки. Наконец он поднял на меня глаза. Они были спокойны, словно он обдумывал в уме свой новый доклад на очередном педсовете. — Да, Лонгботтом, что на занятии двадцать лет назад, что сейчас: в одно ухо влетело, в другое вылетело. И знаете, мне стало так смешно, что я не смог отказать себе в смехе вслух, хотя понимал, что это было опрометчиво. Вообще-то, я люблю о таком вспоминать… Вот она — моя константа в жизни, этот угрюмый и вечно недовольный всем мужчина. И не нужны мне ваши замки, титулы, гаремы. Воспоминания, нет ничего дороже них для нашего душевного равновесия, в которых мы ищем защиту и радость. И вот там-то и обретается жизнь. И даже плакать мне не хочется…