Импульс

      Кэйя — оскал белой прорехой на черном лице, глаза ледяные, скулы острые. Запавшие щеки. Запавшие глаза. Дилюк обращается к Чарльзу, не поворачивая головы:       — Он заказывал что-нибудь кроме алкоголя в последние две недели?       — Ничего, кроме вина, мастер Дилюк. — Подумав, уточняет. — Ни разу на моей памяти.       Дилюк благодарно кивает, не отводя взгляда.       В расстегнутом вороте рубашки — шея: мосластая, кадыкастая, сожмешь — сломаешь. Ключицы как углем очерчены — все напоказ, рубашку бы хоть застегнул, бесстыдник. Ладони широкие, крепкие, будто их придавило, раздавило чем — всегда были больше, чем у Дилюка — а запястья тонкие, трогательные, почти подростковые. Дилюк эту трогательность растерял быстро, огрубел как по щелчку пальцев, раздался в плечах. Кэйя говорил: скоро в двери пролазить перестанешь, — Кэйя говорил: широкий, как митачурла, — и смеялся. Он всегда много смеялся, и ел хорошо, все, что давали, да только Аделаида причитала: не в коня корм, — как был заморышем, так и остался.       Разве что патлы — бабьи — оба отращивали. Как у отца. И оба так и не обрезали их к чертям.       (Не сравнивать не получается.)       Костровый всполох пьяного хохота. Дилюк сдерживается, чтобы не поморщиться, Кэйя подкидывает дрова: зубоскалит естественно, шутит искрометно, из тени на свет не выходит. Жмется в свой угол, раскачиваясь на задних ножках стула. Дилюк подхватывает бокал и ставит его перед растерянным Хоффманом. Чарльз наливает вино.       — Потерпишь еще с полчаса? Я подменю.       Он смотрит странно.       — Сегодня моя смена, мастер Дилюк.       — Считай, что у тебя незапланированный выходной.       Чарльз бормочет невнятно под нос что-то вроде: хозяин — барин. И еще: один лорд Барбатос знает что у этих аристократов на уме.       Дилюк делает вид, что не слышит.       Лорд Барбатос, зажав в зубах тонкую ножку бокала, играет что-то тягучее и тоскливое «для щедрого джентльмена в синем, что так любезно оплатил мне напиток». Дилюк ставит поднос перед Кэйей. Садится напротив, кивает на мясо с овощами:       — «Доля Ангелов» не ориентирована на гастрономические изыски, но всегда найдет, чем утолить голод своих клиентов. Если же вы хотите чего-то, что взволнует ваши вкусовые рецепторы, то «Хороший охотник» расположен прямо за углом.       — Это ты так вежливо просишь меня на выход? — Кэйя поднимает брови, смотрит заинтересованно — выискивает в броне Дилюка прорехи, выгадывает, куда ударить, да чтобы побольнее. Дилюк терпит.       Дилюк терпит — у Дилюка латы из мифриловой вежливости, у Дилюка три года скитаний по Тейвату за плечами, у Дилюка в крови горькое вино: повзрослел. Кэйя застревает где-то между, уже не подросток и еще не взрослый, цепляется отчаянно за прошедшее, возвращает прошлое, как может. Давит на одни и те же места, надеется: а вдруг? — вдруг то, что уже несколько лет не работало, заработает вновь. Вдруг Дилюк — снова, как в детстве — сорвется, закричит, замахнется кулаком, брызнет слезами из зажмуренных глаз — и не ударит. Никогда не мог ударить. А потом придет — потерянный, печальный, поскребется в дверь комнаты, залезет на кровать, прижмется холодными пятками. Прощения попросит. А Кэйя, конечно же, простит.       Никогда не мог не простить.       Дилюк подпирает щеку рукой: налюбовался? — и говорит:       — Это я так вежливо напоминаю, что люди нуждаются в пище, а вино пищей не является, как бы вам ни хотелось.       Кэйя смеется, запрокидывая голову и сжимая в пальцах вилку. Вилка дрожит.       Когда Дилюк накрывает его руку своей — смех обрывается.       А вилка дрожать не перестает. Даже стыдливо инеем покрывается — продрогла, бедняжка, оно и не удивительно.       Ведь ладонь у Кэйи — льда кусок, жжется даже через двое перчаток. Дилюку хочется отпрянуть, нутро противится: мороз огню не друг, мороз огню заклятый враг, мороз огонь в кандалы — завораживающее зрелище: на Драконьем хребте можно встретить замерзшие языки пламени. Навечно застывшие. Слабо светящиеся во мраке пещер.       Это выходит почти случайно: элементальная энергия гудит и колется, ворочается в груди неуютным ежиком, рвет кожу, выгрызает слабину, вымаливает путь на свободу — спалить бы все дотла; но Дилюк держит ее за холку крепко, выпускает короткими слабыми импульсами, теплом без огня. Хитрый трюк, привезенный из Ли Юэ где-то на дне черепной коробки, выученный скорее от жадности: Дилюк вгрызался в знания, как мог, глотал все, что предложат. В Ли Юэ так грелись во время взбунтовавшихся суровых зим, лечили обморожения и высказывали поддержку близким — тем, кто доверился, тем, не побоялся обжечься. Пиро Глаз Бога — отметочка о взрывном темпераменте.       Дилюк смеялся: ему точно не пригодится, — Дилюк думал: не боящихся не осталось.       Воистину, неисповедимы пути ветров.       Кэйя забирает ладонь. Шуршит чем-то торопливо и судорожно, а потом затихает. Глухое разочарование в груди ватой, невыпущенный импульс бьется в кончиках пальцев сердечным ритмом. А потом — Кэйя сжимает его руку в своей, как при встрече: привет, — как в детстве: Лулу, мне страшно, только не уходи, — выдавленные через силу и гордость слова фантомно царапают глотку.       Но Кэйя говорит не это. Кэйя говорит — хрипло, не теряя игривых ноток, сквозь которые пробивается неверящая, слабая, удивленная надежда:       — Ну-ка, покажи мне свои цыганские фокусы еще разок.       И Дилюк показывает.       Он говорит Чарльзу, относя поднос с опустевшими тарелками обратно на кухню:       — Иди домой. Приятного вечера, — Чарльз что-то невнятно бормочет под нос, но теперь Дилюк действительно не слышит ничего, кроме смазанного «лорд Барбатос».       Лорд Барбатос ставит полный бокал у ножки высокого табурета, и лихо запевает что-то «для прекраснейшего и щедрейшего владельца этого заведения, который до сих пор не выкинул меня вон».       Пьяный хохот больше похож на пороховой взрыв, громкий и яркий, Дилюк все же морщится, Кэйя подпаляет фитиль раз за разом: усмешка мягкая, легким изгибом, здоровый румянец на щеках. Скулы все еще острые неприлично, но Дилюк думает, что это дело поправимое: откормим. И откормим, и отогреем, и защитим, и даже подарим надежду на примирение — только намекнем мягко, что нужно затолкать свою спесь в карман или куда подальше и сделать, наконец-то, шаг вперед. Покажем, что нет нужды цепляться за прошлое — пора взрослеть, пора идти дальше. А уж за поддержкой на пути дело не станет.       Ведь именно для этого нужны братья, правда?