последний заказ (второго шанса) // last call (for a second chance)

      Эмма в баре.       Реджина пялится на неё лишь мгновение, а затем опускает глаза, вспоминая, что не должна реагировать. Отовсюду она ловит взгляды, которым не доверяет: если Реджина покажет хоть какой-то признак того, что она не Рони (то есть всего лишь дружелюбная хозяйка этого бара), то люди сразу смогут сложить дважды два.       Но это определённо Эмма. Эмма, которая оглядывается по сторонам и замирает, заметив за барной стойкой Реджину.       Она подходит ближе. Реджина выдавливает из себя подобие улыбки.        — Что желаете?       Сверкнув взглядом, она ещё раз обводит глазами помещение, чтобы удостовериться, что за ними наблюдают. На неё смотрят, и она ничего не говорит Эмме, уставившейся на неё, как на призрака.       — Всё, что угодно, только не ром, — наконец говорит Эмма, садясь на барный стул и не замечая, как брови Реджины взмывают вверх. — Вы давно здесь?       — Всю мою жизнь, — говорит Реджина, настороженно наблюдая за Эммой. Это игра с огнём, и ей нужно вытащить Эмму отсюда, чтобы рассказать ей правду, и они разобрались бы с этим вместе и...       Боже мой, Эмма здесь. Реджина поворачивается, чтобы взять виски, и смаргивает слёзы, которые так и норовят пролиться, а её сердце застревает где-то в горле. Они не виделись так много времени, хотя с тех пор, как она покинула Сторибрук, время стало ещё более запутанным. С момента, как Реджина уехала из города, прошло уже достаточно. Годы, протянувшиеся между свадьбой Эммы и отъездом Генри, были просто тихим адом, и всё только ухудшилось, когда она осталась совсем одна. Она испытала облегчение, сбежав из Сторибрука, и не ожидала, что прошлое последует за ней сюда, всё ещё одетое в красную кожаную куртку и выглядящее так, словно не постарело ни на день.       Она наливает для Эммы виски с толщину большого пальца и откидывается на спинку стула, сохраняя на лице непринуждённую улыбку для зевак.        — Что угодно, только не ром, а? Звучит как начало рассказа.       Звучит как сказка, но Реджина не настолько глупа, чтобы поверить, что Эмма бы когда-нибудь...       Эмма смотрит на неё с какой-то тоской во взгляде, отпивает виски и произносит:        — Ага.       Сердце Реджины застревает где-то в горле.        — Тяжёлое расставание? — осмеливается спросить она.        — Тяжёлый развод, — парирует Эмма, возвращая бокал Реджине.       Пальцы Реджины мгновение стучат по стеклу, и она заставляет себя сделать вдох, затем выдох, затем снова вдох.       Эмма наблюдает за ней с зарождающимся подозрением в глазах.        — Простите, как, вы сказали, вас зовут?        — Я Рони. Как и написано на вывеске, — лукаво говорит Реджина, отворачиваясь, чтобы скрыть румянец на щеках. Оборачивается она уже с бутылкой виски в руках, которую она оставляет на барной стойке и замолкает. Реджина не собирается выпытывать у Эммы больше информации и возбуждать ещё больше подозрений, даже если сейчас она жаждет узнать все детали о жизни Эммы, которые она может выведать. Эмма сейчас выглядит лучше, ярче и счастливее, чем когда-либо за последние годы, и это будто бы... исцеляет. И это в каком-то смысле хорошо — не быть рядом с Эммой в течение долгого времени.       Эмма пьёт молча, пока Реджина помогает другим клиентам и болтает с завсегдатаями, напрягаясь каждый раз, когда Эмма ставит свой бокал. Но Эмма не уходит, и когда в баре снова затихает, Реджина решается:        — Что ж, тяжёлый развод. То есть вы приехали в Гиперион Хайтс, чтобы начать всё с чистого листа?       Эмма смеётся, и это горький смех, который Реджина слишком хорошо знает.        — Я приехала сюда за... моей семьёй, — говорит она, сверля глазами Реджину. — Но, в конце концов, я не думаю, что они здесь. — Реджина не может ничего ответить. Эмма делает ещё глоток. — Около года назад у меня был страх беременности. Я думаю, что это помогло мне расставить приоритеты.        — Приоритеты? — эхом повторяет Реджина. Она рассеянно протирает стакан, одаривая улыбкой нового клиента и машинально подходя к нему.       Когда она заканчивает говорить с ним, Эмма готова продолжить.        — Раньше я вроде как думала... что надо всего-то найти парня, и твой счастливый конец готов, понимаешь? — говорит она, задумчиво глядя на свое отражение в бутылке виски. — Так было у моих родителей. Да, им было тяжело, но они всегда были друг у друга, и вместе они были сильнее. Поэтому я предположила, что со мной будет то же самое.       Она смущённо смеется, глядя на Рони.        — Мне жаль. Ты даже не знаешь меня.       Она просто не должна прерываться сейчас. Реджина ловит себя на том, что впадает в старые привычки тех времён, когда она была мэром Миллс и с лёгкостью находила нужные слова, чтобы манипулировать людьми. Потому что тогда она единственная знала правду.        — А мне кажется, что знаю, — говорит она, медленно улыбаясь Эмме. — В тебе есть что-то очень знакомое.       Эмма издает отрывистый смешок.        — Представь себе, — произносит она, откидываясь на спинку стула.       Она смотрит вверх на мгновение, прежде чем снова поворачивается к Реджине:        — И только когда мы пошли к врачу и обнаружили, что тест на беременность был ложноположительным, я наконец осознала... — Эмма трёт глаза, беспомощно смеясь. — Я думала, что моё сердце будет разбито, но, на самом деле, это стало таким облегчением. Как будто я ходила с огромным грузом на плечах и даже не понимала этого, пока кто-то не убрал его с них.        — Ты не хотела ребёнка? — спрашивает Реджина, параллельно роясь в своих воспоминаниях и отчаянно пытаясь вспомнить любой момент, когда Эмма казалась неуверенной или несчастной. Она помнит только Эмму, сияющую слабой улыбкой. Та самая улыбка, в которую ей хотелось верить столько лет, была ложью. Потом Эмма вышла замуж за этого человека, была беременна его ребёнком, и ей пришлось признаться самой себе, что она увидела то, что хотела.       Сейчас Эмма так не улыбается. Она совсем не улыбается. Её глаза задумчивы и серьёзны, и она говорит:        — Я не хотела его ребёнка. Не знаю, хотела ли я вообще ребёнка. У меня есть... У меня был сын, — внезапно шепчет она, и Реджина в ужасе смотрит на неё, заметив, что губы Эммы дрожат. — У меня был сын, и я оставила его, потому что предполагалось, что у меня должна была быть эта жизнь, которую я должна была прожить без него и без...       Она протягивает дрожащей рукой бокал, и Реджина наливает ей ещё. Слёзы беззвучно катятся по ее щекам, и она смотрит на Реджину с неприкрытой тоской на лице, такой сильной, что это ошеломляет Реджину.        — И без женщины, которую я люблю, — прерывающимся голосом произносит она, и Реджина роняет на пол стакан, который мыла.       Он разбивается, разбивая вместе с собой и мгновение. Эмма смотрит на неё с медленно пробуждающимся узнаванием, и Реджина слабым голосом говорит:        — Но твой муж...       Эмма диковато смеется:        — Боже. Не называй его так. Он был грёбаным мудаком, и я согласилась на это только потому, что думала... Я думала, что так и должно быть. Я думала, что должна влюбиться и написать свою собственную сказку, хотя сама ни разу в жизни не бралась за перо. Она смаргивает ещё больше слёз и смотрит сквозь них на Реджину, не отрывая глаз от её взгляда.        — И она всегда была рядом со мной, и между нами всегда было что-то, понимаешь?       Да. Да, она понимает. Она качает головой, и Эмма делает глубокий вдох.        — Думаю, мы обе знали, что это было, потому что после свадьбы всё изменилось. Мы перестали из кожи вон лезть, чтобы увидеть друг друга. Мы разговаривали, но всегда как-то... ни о чём. Обыденно. Как будто мы боялись того, что случится, если мы когда-нибудь позволим вещам между нами стать слишком интенсивными. А потом я потеряла её, — безучастно говорит Эмма, и Реджина смаргивает слезы. — Я потеряла её. Она ушла, и я всё время скучала по ней. Я не могла не видеть её лица утром в закусочной, даже если мы почти не разговаривали. Это просто невыносимо — проезжать мимо её дома и видеть выключенный свет, или знать, что за её столом в мэрии сидит кто-то ещё, или...       Она глотает ещё виски и тянется за бутылкой.       Реджина знает предел Эммы, знает его так же близко, как когда-то знала саму Эмму, и убирает бутылку.        — Пожалуй, тебе хватит, — бормочет она привычный в прошлом шутливый комментарий, которым она заканчивала их ночи, когда они пили вместе, и Эмма убирает волосы с лица и смотрит на Реджину сквозь блестящие слёзы.        — Я думаю... — шепчет Реджина, прочищая горло и изо всех сил стараясь говорить ровным голосом. — Я думаю, что если между вами действительно было что-то подобное, то ты никогда по-настоящему не потеряешь её. Люди умеют находить друг друга.       Грудь Эммы быстро поднимается и опускается, пока она пытается восстановить самообладание.        — Да, — говорит она и смотрит на Реджину острыми и желающими глазами, в которых столько смысла, что Реджина не может оторвать взгляд.        — Последний заказ! — резко выкрикивает в сторону посетителей Реджина и, пошатываясь, уходит от Эммы, впиваясь пальцами в стойку. Ей кажется, что она может упасть, если отпустит её, если отодвинется в сторону Эммы, если осмелится посмотреть в её сторону.       Ещё несколько напитков, и последние посетители расходятся. Когда она поворачивается, Эммы уже нет. Она издаёт крик отчаяния. Нет. Они были так близко, почти там, где должны были быть, нет. Эмма... Эмма сказала...       Она смаргивает еще больше слёз, вытирает их, машинально протирает столы и снова и снова прокручивает в голове эту встречу, пока окончательно не убеждается, что ей это не померещилось. Каковы шансы, что Эмма — её Эмма, которая вообще никогда не была её — Эмма уйдёт от Крюка? Бесконечно малы. Каковы шансы, что вообще Эмма придет сюда и признается...       – Женщина, которую я люблю. –       — Это уловка, — говорит она вслух в пустом баре. — Это ложь.       Кто-то в Гиперион Хайтсе что-то сделал с ней, использовал её тайные мечты против неё, и она попалась на это без всяких раздумий. Эмма её не любит. Эммы здесь вообще нет, и Реджина просто должна взять себя в руки, вернуться домой и жить этой пустой, одинокой жизнью, где даже её сын не помнит, кто она.       Может быть, это всё её наказание за бегство. Она сбежала, сбежала из мира, в котором Эмма была готова разделить сына с кем-то другим, и отказалась от встречи с ней снова. Она не хотела, чтобы её дразнили всякими «может быть» и «что могло бы быть», но вместо этого у неё только что была самая яркая галлюцинация, которую она только могла себе представить.       Закончив запирать дверь, она рассеянно поворачивается, и её глаза расширяются от удивления. Через окошко в двери она видит почти пустую бутылку виски, всё ещё стоящую на стойке, хотя её там точно не должно было быть.        — Люди умеют находить друг друга, да? — говорит Эмма из тени. Она прислонилась к стене «У Рони», мягко глядя на Реджину сверкающими глазами. — За эти годы мы довольно хорошо в этом преуспели.        — Эмма, — выдыхает Реджина, и они в одно мгновение движутся навстречу друг другу. Момент спустя Эмма обхватывает лицо Реджины ладонями, и это кажется правильным — чувствовать себя снова дома после стольких лет разлуки.       Реджина качает головой, её лицо сияет, и Эмма произносит с озорным блеском в глазах:        — Прости, я не расслышала твоё имя, ты не могла бы повторить ещё раз?..        — Заткнись, — с жаром отвечает Реджина и прижимается губами к губам Эммы.       Мир не перестаёт вращаться, он лишь немного дрожит, а затем перестраивается, возвращаясь в прежнее русло после многих лет отсутствия центра. Реджина целует Эмму, и Эмма целует её в ответ, смахивает большими пальцами слёзы Реджины и шепчет беззвучные признания в каждом поцелуе.       Они обнимаются в тени возле бара, и Реджина выдыхает слова, которые могли бы быть «Я скучала по тебе», «Ты нужна мне» и «Я люблю тебя».       Но сейчас самым правильным ей кажется «Ты нашла меня».