Сердце королевы

На самом краю света, где холодное море встречается с седыми косматыми тучами, в высоких скалах, стоит древний замок. Острые шпили тянутся вверх, подпирая вечно серое небо. К замку ведет узкая горная тропа, пройти которую невозможно ни пешему, ни конному. Лишь покорившему воздух под силу добраться до него. Хозяйкой там была молодая женщина неземной красоты. Она была последней королевой, последней из своего народа. Годы изоляции и войны извели ее род под корень. Отец погиб в бою, братья погрязли в междоусобице и сгинули один за другим, и тогда на трон взошла она. Поговаривают, что королева родилась ведьмой, но это лишь байки. Да, умела она обернуться птицей или зверем, но то не волшба была, а лишь облик, данный ей при рождении. Только имея могучие крылья можно было добраться до замка, оттого и уродилась она такая. Многие пытались ее сватать, лишь увидев портрет, но ни одному жениху не удалось добраться до ее покоев. И замок, и его хозяйка были неприступны. И жил в ту пору менестрель. За душой не имел ни гроша, только лютня да сокол были с ним. Пел так, что заслушаешься, любил веселье и вино, и был желанным гостем везде, куда бы ни пришел он. Поговаривали, что был он знатного рода, да сбежал из отчего дома, вырядился в грубые одежды против шелков и парчи и отправился скитаться по свету. Хорош он был собой. Кудри светлые спадали к плечам подобно золотой гриве льва, очи цвета весеннего неба, высок и статен был и нраву доброго да веселого. Как узнал о королеве, что жила под самыми небесами, так и влюбился, ни разу ее не видя. Менестрель закинул лютню на спину, свистнул крылатого спутника и отправился к замку, где жила королева. Предупреждали его, что путь будет опасен, что не суждено ему пройти горной тропой, что сгинет он в пути, а сердца королевы не получит. Но он не послушал. Ему предстояла долгая дорога на север сквозь густые леса и дикие фьорды, где в темной воде виднелись гладкие спины морских чудищ, через топкие болота, наполненными туманами и вздохами. Кто знает, кого он встретит на своем пути, но обезумевший от любви бродяга ничего не боялся. Он шел за своим соколом, закинув лютню на плечо, стоптал три пары башмаков, ел и пил как дикий зверь, пока не добирался до людского жилища. Ему были рады, и за песни его кормили, поили и одевали. Это давалось легче прежнего, утомленное любовью сердце пело само в ожидании награды. Не раз и не два бывал он в смертельной опасности, но не свернул со своего пути, а когда пред ним выросли горы, стянул лютню с плеча и тихо заиграл песню. Горная тропа узкой змеей вилась через перевалы по краю ущелий, а звезды казались так близко, что можно было достать их рукой, но ему нужна была только одна Звезда. Его. Та, что жила под самым небосводом, где море встречается с ветром и поет непрекращаюся песнь. Днем сокол вился над своим другом, и дорога казалась легка и приятна, ночью же тени оживали и кружили над путником, цепляя когтями его изодранный плащ, сами горы, казалось, создавали препятствия на пути. Обессилевший менестрель решил заночевать в пещере горных троллей, что водились тут, а поутру уйти вместе с восходом солнца. Тени и духи не оставили его и там, шептали на ухо, играли золотыми кудрями, убеждая вернуться домой. Но он был так близок к своей цели! С первыми лучами восхода вернулись хозяева; их шаги раздавались так гулко, словно тяжелые камни катили по полу пещеры. Менестрель спрятался, слушая их тихий разговор, а после, когда солнце поднялось выше, превратив троллей в кучу камней, тихо вышел прочь. Теперь тропа пошла резко вверх, ощетинившись острыми пиками. Кое-где они смыкались, словно драконьи зубы, и, если посмотреть вниз, казалось, что путь лежит прямо над глоткой древнего чудовища. Если глянуть вниз, то чудился чей-то вздох и отблески рождающегося пламени. Не многие дошли до сюда, и их скелеты, расклеванные хищными птицами, слепо провожали отважного юношу пустыми глазницами. У обрыва, где когда-то был подвесной мост, менестрель остановился и улыбнулся. В вечерних сумерках над ним возвышался замок. Цель так близка! Он дошел, он не испугался ни теней, ни троллей, ни шепота духов. Остался последний рывок. Влюбленный, готовый на все, он хлопнул в ладони над головой и прыгнул с утеса под клекот сокола. Птица устремилась вниз за хозяином, который улыбался, чувствуя, как свистит ветер в ушах. Свободное падение, всего несколько мгновений, прежде, чем сокол его догнал и впился когтями в плечи и исчез с тихим хлопком. Юноша на миг зажмурился, а потом раскрыл собственные пестрые крылья, позволив ледяному ветру пригладить и расправить каждое перышко. Три взмаха — падение замедлилось. Восходящий поток поддерживает под крылья, долгое время обходившиеся без тренировки. Из горла вырывается ликующий соколиный клекот, краем крыла случайно задеты серые камни, вверх, по тугой спирали, изо всех сил работая набирающими силу крыльями да желтые глаза горят весельем. Это не было волшебством. Весь его род был таким. Птица-спутник давалась при рождении и уходила из жизни вместе со своим владельцем. И это тоже не было волшебством. … Она встретила его лично, в окружении слуг. Холодная и надменная. Окинула его ледяным взглядом темных глаз, взмахнула черными ресницами и спросила: — Чего ты хочешь? — Я бы хотел… — Злата? Серебра? Драгоценных камней? — Я бы хотел… — Трон? Корону? — Я бы хотел, чтобы ты отдала свое сердце мне! Больше ничего не надо. — Тебе? — легкая улыбка коснулась ярких губ. — Думаешь, что ты достоин? — Я докажу! — юноша опускается на колени, не смея коснуться даже подола ее расшитого серебряной нитью платья. — И ты готов на все? — полные чувственные губы изгибаются в презрительной полуулыбке. — А уверен, что я отдам сердце безродному менестрелю? — Я готов на все, — эхом отзывается юноша, и голос его разносится под сводами замка эхом. Она улыбается ему. Длинные волосы, чернее самой ночи, колышет гуляющий ветерок. — В самом глубоком ущелье, глубже, чем живут цверги, — негромко начала она, — на самом дне, где нет движения воздуха, где не выживает ни одно крылатое создание, спит древний дракон. Пламя его черно, как сама тьма. Добудь мне его! Оправь его серебром, сотканным из лунных нитей, и принеси мне. Лишь тогда я отдам тебе то, что ты попросил. Менестрель кивнул. Ради ее любви, ради ее ласкового взгляда, он был готов взлететь под самые звезды и камнем упасть в преисподнюю. — Моя королева, — негромко ответил он. — Я готов отправиться в путь прямо сейчас, но из оружия у меня только слово и лютня. Я бы хотел получить меч из ваших рук. — Что ж, идем, — она взмахнула рукой, и послышался шорох перьев. Менестрель двинулся за ней по узким каменным коридорам, их шаги гулко отдавались эхом. Все слуги попрятались. Она привела его к обрушенной стене над самым морем и оставила его ждать на пронизывающем ветру. От нечего делать юноша снял с плеча лютню и стал наигрывать песню, прислушиваясь к далекому шуму моря внизу. И, казалось, ветер ему подпевал. Она вышла к нему неслышно, склонила голову, прислушиваясь к его тихому голосу. Он пел о дальних странах, о полете, словно знал, каково это, когда под крыльями воздух приобретает форму и поднимает вверх, под солнце. Он пел о наполненных тайнами зеленых рощах и горных реках, поселяя тоску в сердце, прежде не ведомую ей. И вдруг захотелось ей, чтобы он смолк навсегда. Подкравшись незаметно со спины, она толкнула его вниз, в пропасть, принося в жертву жадному морю. Сама же встала у края, понаблюдать, как он камнем летит в объятия темной воды. А Менестрель лишь смеялся, раскинув руки, а затем кувыркнулся в воздухе. За спиной развернулись пестрые соколиные крылья, раздался пронзительный крик, означавший ликование, и юноша пропал из виду. И захотелось ей последовать за ним да постеснялась. Гигансткая тень вдруг загородила ей обзор, мягкие перья сапсана легко коснулись ее лица, а крепкая птичья лапа ловко выхватила зажатый в изящных пальцах королевы меч в ножнах. Юноша взмыл в воздух со своей добычей и пропал из виду. Безумец! Неужели он думает, что способен оседлать здешние ветра? Легкая грусть вдруг сжала сердце королевы. Жалко ей стало, если вдруг этот сумасшедший менестрель не оставит своей затеи и выполнит ее желание. Менестрель взмывал все выше и выше, к звездам, пока не превратился в мерцающую точку и не пропал из виду. Там, под самым небесным сводом, царил вечный холод, а воздух был недвижен. Онемевшими пальцами он сматывал серебряные нити лунного света, отскребал их, ломая ногти, от пронзительной пустоты, боролся с оцепенением. Грезилась ему веселая долина, откуда он был родом. Родной дом и светлый замок, братья-соколы в сверкающих доспехах с изогнутыми саблями в крепких когтистых лапах. Здесь, под самым сводом, выше облаков, среди звезд, было пусто и спокойно. Бег облаков под ногами зачаровывал и околдовывал, сковывая каждый член тела смертельным холодом, и перехватывало дыхание от каждого вдоха. Если бы не его любовь к королеве, то застыть бы ему здесь навечно, слиться с пустотой… … Он боролся с ветрами, вихрем, налетающим из ниоткуда, трижды почти пробил грудь острыми пиками торщащими по краям ущелья, от непривычки ныли крылья, перья истрепались, но он упрямо спускался все ниже и ниже. Он задыхался, хватая ртом раскаленный пепел, но упрямо летел сквозь огненные потоки лавы. Ради Нее. В сумке на груди надежно спрятаны нити лунного света, серебрящиеся и переливающиеся от каждого прикосновения. Он оправит ими черное пламя дракона, сплетет тончайший ледяной узор на поверхности жаркого огня, чтобы сковать его навечно. От жара лавы затлели кончики перьев. Но вниз, еще ниже, проскочить стрелой между двух огненных змей и ускользнуть от третьей. Вдохнуть раскаленный воздух, полный пепла и серы, стряхнуть с усталого крыла тлеющий уголек… Цверги показали ему путь и сказали, как совладать с драконьим пламенем в обмен на песню и меч. Жалел ли он? Нет, нисколько. Этот искусный народ создавал чудесные, волшебные вещи в своих кузнях. Главное, пройти бездну, не сгореть в огне! И, самое главное, вернуться обратно. Там, где-то высоко, над головой ярко-синее небо, ласковый ветер и теплый свет солнца… Здесь же пламя и жар, пепел и сера, и конца-края им нет. Увернуться от россыпи искр, увильнуть от раскаленной глотки саламандры, нырнуть под брюхо слепого дракона… чтобы провалиться в глухую тьму, где ни звука, ни движения. Лишь угадываются очертания древнего, как мир, ящера. Обороняться нечем. Меч у цвергов, крылья здесь бессильны, да и когти ни за что не справятся с толстой броней дракона. Одна лютня в руках да тоска смертная по королеве… Менестрель упал на колени перед драконом, молитвенно сложил руки и высказал свою просьбу. «Понимаешь ли ты, чего просишь, смертный?» — прогремело в голове рычание древнего ящера. — «Осознаешь ли, какую силу имеет это пламя?» Юноша покачал головой. Все равно. Он исполнит просьбу королевы во что бы то ни стало. «Оберегай его от злых рук и завистливых сердец. Иначе пожрет оно весь мир», — наконец, прогремел вердикт дракона. — «И сам будь осторожен». Коснуться в благодарность ледяной каменной плиты лбом. Не поднимая глаз от земли, протянуть руку. В ладонь стекает черное пламя дракона, не обжигает жаром, но сковывает льдом, лишает рассудка. Только сердце бьется чуть чаще да подготовленная оправа для пламени тускло сияет во тьме. Он исполнил все, что было приказано. И почему в сверкающих, как две маленькие луны, глазах дракона чудится ему усмешка? Поблагодарить за выполненную просьбу, бесшумно подняться на ноги и распахнуть бессильные здесь крылья. Вверх! К свету! Вверх! Наружу! Под ласкающие солнца лучи, играть с ветром в догонялки, чтобы ерошил перья. Вверх! Туда, где место птицам! Ни жар, ни огненные чудовища теперь не остановят его. Взмах, еще взмах… Кровь по перьям горячим ручейком, прямо в жадное пламя. Тьма. Ни звука, ни движения. Только тролли шепчут о своем. Кровавая полоса рассвета. Он смог. Только духи, живущие в горах, волнуются и шепчутся сильнее прежнего, да тролли никак не прекратят свою беседу. Ни крылом не шевельнуть, ни руку поднять. Под ногами сломанная пополам лютня да верный спутник — сапсан без дыхания, без движения… Но в сумке бьется черное пламя в тончайшей оправе, словно сердце. Нет крыльев. Никогда больше не развернется пестрое оперение за спиной, никогда больше не взмыть в воздух. Неслышно, по горной тропе, к замку, где ждет его награда. Больше не будет ни песен, ни полетов, но это ничего, королева отдаст ему сердце… … И вот он стоит посреди тронного зала, чувствует, как ветер треплет его волосы, но не слышит больше его песни. К нему выходят слуги, кланяясь ему до пола, подносят чашу чистого горного хрусталя, где под кроваво-алым бархатом, расшитым золотом, покоится еще теплое сердце его королевы. Чаша летит на пол. Дурак! Чего ради?! Чего ради он прошел через все испытания? Чего ради он поднялся выше неба и упал на самое дно миров? Ради этого?! Собственное сердце трепетно бьется в груди, черное пламя взвивается в руке, когда менестрель сжимает тонкую оправу в истерзанной и изрезанной руке. Рушится замок, и слышен смех королевы под рассыпающимися сводами. Неслышно менестрель спускается с вершины, в самую глубокую пещеру, что была тут. Забыть! Оплакать! Отвлечься! Пламя развевается и следует за ним, как плащ. Куда ни глянь, мерещится насмешливый взгляд прекрасных глаз той, ради которой он отказался от самой сути себя. Забыться, с первыми ударами молота по наковальне. Ковать цепь, звено за звеном, слушать песню металла и огня, поднять, лишь изредка, выцветшие глаза к сводам своей кузни, а потом вновь опустить молот на наковальню. Раздуть меха, как раньше раскрывал крылья, слушать разговор духов, как прежде веселый гомон толпы, творить из пламени, руды и воды крепкую цепь, которой он скует свое сердце… Глупое сердце менестреля, что было обмануто неземной красотой… И лишь изредка вспоминать шум волн и песни ветров, в те времена, когда он мог подняться в небо, когда тролли собираются у его пещеры, чтобы поговорить о том, что творится снаружи… В самом сердце кузни колышется черное драконье пламя в серебристых паутинках, которое кузнец стережет, как зеницу ока, как цепной пес двор своего господина. Взгляд кузнеца холоден, дыхание его морозно, а шаги не слышны. Лишь тени колышутся на лице, подобном камню, да духи вместо верных слуг. Он читал пламя и знал, что придет пора, когда в его пещере появится тот, кто займет его место. Красивый юноша с золотистыми кудрями и веселым взором. Кузнец стирает с лица легкую паутину и берется за тяжелый молот.