Пойдём на духов вместе?

Слышу я этот голос, ставший почти родным, почти болезненным в своей привычности. «Син Цю, пойдём на духов вместе?» — звонкий зов юноши окутал меня ледяным воздухом, совсем как его продрогшие пальцы, что вечно тянутся к мороженому, словно ища в нём спасения от неведомого внутреннего жара. «Конечно, — выдыхаю я, — разве я могу отказать?» И правда, разве могу? Разве властен я противиться этим «холодным» глазам, в чьей стылой глубине, стоит им лишь остановиться на мне, вдруг разгорается нездешнее, палящее тепло? Так жжёт оно изнутри, что порой мне становится до дрожи страшно: сгорю дотла? Обращусь в горстку пепла под этим взглядом? Уж не тайный ли ритуал Ху Тао это, не её ли незримая рука возложила меня на алтарь, обрекая на столь сладкую, столь мучительную гибель? Дорога до склона Увана длилась бесконечно, целую вечность, подаренную нам, двоим. Времени хватило с лихвой: на глупые разговоры, на судьбоносные касания наших рук, когда ты, замерев на миг, протягивал мне раскрытую ладонь, помогая взобраться. Кожа к коже — и сердце пропускало удар, разбиваясь о рёбра. Ты всё говорил о призраках, слова твои летели в пустоту, а я лишь изредка ронял ответ, весь обратившись в слух. Я больше упивался тем гибельным теплом, что разливается в груди от одного лишь тембра твоего голоса, от его серебристых переливов. Чувствовал, как мучительно, мелко дрожат пальцы рук — должно быть, от холода. Так я убеждал себя, когда мы ступили на склон уже под покровом сгустившейся тьмы. Склон Увана задыхался в траурной пелене мрака. Ты всё продолжал говорить, в какой-то миг спросил о моей книге... Ах, эта книга. Я не хочу признаваться тебе сейчас, не стану нарушать сладкую агонию неизвестности. Не скажу, что ты возьмёшь в руки самый первый экземпляр — особенный, драгоценный, предназначенный лишь тебе одному. Самый лучший. Как и моя обречённая, безмолвно сгорающая душа, что взглядом искала свет. Луны было не видно.

Син Цю!

Твой крик расколол небеса над склоном Увана, обрушился вниз раскатом грома, от которого содрогнулась сама земля и моя душа, обратившаяся в слух. Хиличурлы набросились безжалостной, звериной волной, не давая ни вздоха, ни единой секунды передышки. Ты кричал — я слышал в этом надрывном зове обет, что защитишь меня, что не отдашь меня в обиду им… Как же трагически забавно это звучало — ведь мы оба обладатели Глаз Бога, но в тот миг я чувствовал себя лишь хрупкой, беззащитной ветвью, ломающейся под ураганом. Я не могу вспомнить тот роковой момент, когда из сгустившейся тьмы выступил маг Бездны. В моих глазах застыла картина чистейшего, леденящего ужаса — его холодная, неумолимая фигура врезалась в память огненным клеймом. Я уже не в силах ни понять, ни осознать, сколько вечности длился этот бой и почему враг оказался так чудовищно, так непомерно силён. Нога моя была перебита, сломана, и от невыносимой, ослепляющей боли я выгрызал собственные губы, скулил сквозь стиснутые в кровь зубы. Но не о себе я думал в этом аду, не себя я слушал. Я слышал всё: собственное дыхание, прерывистое и жалкое, слышал шорох хиличурлов, что, видимо, явились на подмогу, но почему-то медлили, не спешили нападать. Я слышал слишком, слишком многое. И только тебя я не слышал. Мои глаза, обезумев, заметались по кровавому месиву, выискивая заветную белобрысую макушку — ту, что сияла словно первый снег. Ты лежал недалеко. Совсем рядом. Но эта горькая близость разорвала мне сердце: твоё тело покоилось в луже алой, густеющей на глазах крови, и от этого зрелища мир пошатнулся, теряя последние краски. Не помня себя, сквозь ослепляющую боль в сломанной ноге я волочусь к тебе, раздирая в клочья одежду и плоть об острые камни. — Чун Юнь? — зову я, и голос мой — уже не голос, а надтреснутый, жалкий стон, дрожащий всё сильнее, всё надрывнее. Взгляд лихорадочно мечется по твоему телу — по многочисленным ранам, по рваным полосам на груди и плечах, по крови, что пропитала твою одежду и сделала её тяжёлой, почти чёрной. Я подползаю к тебе, задыхаясь от ужаса, и хватаю твоё безвольное тело, прижимаю к себе, припадаю ухом к груди, пытаясь расслышать, уловить этот священный, самый главный в мироздании стук. — Ну же, Чун Юнь, прошу… скажи… — первые рыдания вырываются рваные, животные, — скажи хоть что-нибудь! Перед глазами — сотня кадров, обрывки нашего украденного счастья. Где мы вместе. Где ты. Где ты улыбаешься мне — той особенной, тёплой улыбкой. Где морщишься от моих дурацких шуток с перцем, а я смеюсь, потому что знаю — ты не злишься на самом деле. Где на Праздник морских фонарей ты вдруг несмело взял меня за руку, и мы вместе побежали к сцене, а свет тысяч огней отражался в твоих глазах, и я уже тогда знал — я погиб. Погиб в тебе навсегда. Я зажмуриваюсь, изо всех сил сдавливая веки, будто могу этим остановить неизбежное, отмотать время назад. — Нет, нет, только не сейчас… Ты жив, ты должен быть жив… ну же… Слёзы срываются вниз, падают на твою грудь, смешиваясь с кровью. Я уже весь в тебе, весь перепачкан твоей кровью, словно в последней, отчаянной попытке стать с тобой единым целым. — Кто-нибудь! — вырывается из меня вопль, полный такого безысходного, первобытного отчаяния, что даже горы должны были расколоться. — Помогите! И тогда те хиличурлы, что всё это время стояли невдалеке, вдруг начали медленно, тягостно разворачиваться. Их лохматые головы понуро опустились вниз — в молчаливом, необъяснимом поклоне, словно даже эти дикие создания могли сочувствовать моему безмерному горю. Я снова смотрю на тебя. Всматриваюсь до рези, до темноты в глазах. — Прости… — голос срывается, ломается о ком в горле. — Я оказался слишком слаб… Это я, я должен был защищать тебя… Тебя… Слёзы душат, застилают взор, превращая твой лик в расплывчатый, ускользающий образ. — Моё единственное сокровище… — слова застревают в глотке острыми осколками. — Я так и не сказал… Я не сказал тебе… И вдруг на моих руках ты становишься легче. До ужаса, до невесомости. А затем я с леденящим душу оцепенением вижу, как твоё тело начинает таять, распадаться на мельчайшие светящиеся пылинки. Я отчаянно хватаюсь за них, ловлю дрожащими пальцами, пытаюсь удержать, вернуть, собрать тебя обратно — но они утекают, как вода, как песок, как само время. — Не уходи… Нет, Чун Юнь! Не покидай меня! Я ведь… — рыдание переламывает крик пополам, — я не успел сказать, что люблю тебя! Люблю! Слышишь?!

«Луна поэтому не светила. Ей не было суждено сиять для вас двоих.»

Нежный, бесплотный голос в моей голове разбивает меня окончательно, обращая душу в пепел и прах. Мой крик боли — дикий, нечеловеческий — затмевает собой приближающиеся быстрые шаги. Кто это? Я уже не слышал ничего. Ничего, кроме своего крика, раздирающего горло в клочья. Перед глазами — лишь сломанный меч. И твой потухший, утративший всякий свет Глаз Бога. Это всё, что от тебя осталось. Всё. Это был дождливый день — будто само небо, не в силах сдержать горя, рыдало вместе с нами. Твоя мама, сломленная до самого основания души, позволила мне оставить твой Глаз Бога — пустой стеклянный ромб, в котором когда-то билось сияние твоей жизни, а теперь зияла лишь мёртвая, ледяная пустота. Женщина была разбита на осколки, которые уже никогда не собрать. Слёзы беззвучными ручьями струились по её щекам, падая на крышку гроба её ребёнка — её мальчика, её кровиночки, — что медленно, мучительно медленно погружали в разверстую пасть сырой земли. Мой брат и отец стояли неподалёку — молчаливые призраки из плоти и крови. Они не говорили мне ничего, не касались, будто боялись, что одно неверное слово, одно прикосновение — и я рассыплюсь прямо здесь, у твоей могилы. Лишь смотрели на меня сочувственно, скорбно, и от этого взгляда, полного немой жалости, хотелось кричать ещё громче. Мои руки мелко, болезненно подрагивали, сжимая этот проклятый, опустошённый ромб — единственное, что у меня осталось от тебя. Ху Тао читала слова древнего обряда погребения, и голос её, обычно такой звонкий и живой, звучал приглушённо, надтреснуто. Все плакали. Но странное, жуткое дело: с каждой новой горстью земли, что глухо ударялась о крышку твоего гроба, я переставал их слышать. Я переставал слышать даже самого себя — собственные рыдания, собственное дыхание. Весь мир обратился в глухую, бездонную тишину, в которой я отчаянно, до крови в сердце ловил обрывки твоего голоса, доносящиеся из разума. Ты всё ещё звучал там, внутри меня. Как последняя, умирающая мелодия. Тот неведомый женский голос в голове прозвучал снова — уже после похорон. Он рассказал мне историю о двух забытых звёздах и яркой, надменной Луне, что должна была светить для них, но не сберегла. С того дня я потерял покой навсегда. Я каждую ночь думал об этой истории, прокручивал её снова и снова, терзал себя вопросом: почему? Почему первая звезда сорвалась в бездну за второй? Ведь она могла ещё долго жить, долго гореть. Я так думал — вместе с тобой. Каждый божий день я приходил к тебе на холодный, пропитанный скорбью холм. Я рассказывал тебе всё, что случилось в мире живых — мире, который без тебя стал лишь тусклой, бессмысленной тенью. Я даже прочитал тебе свою книгу — ту самую, где ты должен был быть самым первым, самым особенным, самым драгоценным читателем. Она тебе понравилась? Я надеюсь, что да. Пожалуйста, пусть это будет так. Тёмная ночь раскинулась надо мной — такая же чёрная, такая же беспросветная, как в тот проклятый день. И сегодня я наконец понял. Я нашёл ответ на свой вопрос — тот, что истерзал мою душу до дыр.

«Луна не сияла изначально… Это звёзды собою создавали свет… для самих себя…»

Сегодня — последний день. Сегодня на небосводе зажжётся не Луна. Сегодня зажгутся звёзды — те, что всегда были рядом с ней, но наконец обрели друг друга во мраке вечности. Моё тело найдут там же, у твоей могилы. Найдут записку — последние слова, нацарапанные дрожащей рукой на клочке бумаги. И два пустых, мёртвых стеклянных Глаза Бога, что будут лежать рядом друг с другом навсегда — как немое, траурное напоминание людям о том, как неумолимо важно успеть сказать, успеть сделать, успеть любить. Ведь Время — безжалостный, неумолимый палач, и оно не прощает. Никогда.