Последнее желание

Укроп медленно сполз по белой стене. Она громко прошелестела — мерзкий звук — но он не обратил внимания. Он знал, что всё это значит. Этот день должен был настать рано или поздно. Люди должны были добраться до его грядки. Эти огромные, агрессивные и явно ненавидящие весь его род, или даже всё его царство, существа. Они загребали их в огромные белые и черные тюрьмы — люди, поговаривают, называют их пакетами — и затем утаскивали в свое жилище, где убивали, разделывали и съедали. Так рассказывали те старики, кому повезло быть не сорванными. К сожалению, Укроп к ним не относился. Он пошарил в кармане самодельных штанов, но ничего не нашел. Табак ему как-то отсыпал пару десятков своих засушенных и измельченных листков, завернутых в один большой целый. Подобие человеческих сигарет, только без фильтра. Очень било по глотке, не то, чтобы это имело значение в их случае. Есть свои плюсы в том, чтобы питаться водой и энергией солнца! Но в карманах пусто, и с этим ничего уже не поделать. В этой белой полиэтиленовой тюрьме скучно, пусто и нечем заняться. Остается только ждать. Засунут они сюда кого-нибудь из его родных, или кого-то совсем другого — не имело значения, ведь в любом случае можно будет хотя бы поговорить. Укроп подобрал ноги к груди и уперся подбородком в колени. Нехарактерная поза для настоящего рокера, каким он себя считал, но занимать слишком много места конечностями не хотелось. Это только увеличивает шуршание. Гадость для ушей. Гораздо приятнее шуршали цепочки, сделанные из волос Пырея, которыми постоянно тот разбрасывался во все стороны. Укроп их собирал, скреплял липкими выделениями насекомых и прицеплял к поясу. Еще он делал из больших листьев дуба подобие человеческой майки, проделывая отверстия и скрепляя детали всё теми же выделениями. Вот это он называл настоящим пацанским прикидом, не то, что ровная эпидерма без ничего, как у его родителей. У них разве что дурацкие повязки на поясах, только бы прикрыть самое важное, но ведь можно же украсить себя гораздо большим количеством вещей. Они часто ругали его за то, что он пытается быть «не таким, как все», еще и заплетает стебли волос в длинные косы, да еще и, что самое греховное по мнению родаков, проявляет внимание к цветкам других видов! Как можно! Глянул пару раз на растущую неподалеку Полынь или Крапиву, ну и что? Подумаешь. Нашли проблему. Зато теперь они обрываются. Укроп усмехнулся своим глупым мыслям. С приближением периода цветения у него начал проявляться какой-то максимализм, который только мешал. Раньше такого не было. Раньше бы он подумал только, что, несмотря на различия во взглядах с родителями, он всё равно их любит всей душой, и все бы отдал за то, чтобы оказаться радом с ними, и чтобы мать снова дала ему легкий подзатыльник за то, что он разглядывает сидящий на дальней грядке фиолетовый Базилик, а отец ругнулся бы под нос, думая, что его совсем не слышно. И получил бы строгий взгляд от матери, которая тут же покосился на его маленького братика, только тянущегося к солнцу, и ради которого он чуть посторонился от своего места. За что и поплатился сегодня. Что и к лучшему — они не тронули его брата. Укроп вскочил и пнул стену тюрьмы. Та только прогнулась под ударом и снова зашуршала. Дело дрянь. Ему не выбраться. Даже эта вспышка злости ни капли не помогла, только увеличила отчаяние. И только ярче стали в памяти образы семьи. Вот и тетушка вспомнилась. Она всегда отдавала им лучшую воду и минеральные вещества. Ее мужа собрали несколько дней назад. Он кричал, ужасно кричал, хватался за любовь всей свой жизни и руками, и веточками, но ничего не помогло. Они забрали его. «А теперь забрали и тебя», — подумал Укроп, и вернулся на прежнее место у стены. Умирать не хотелось, было страшно. В отличие от родителей, так по-человечески верящих в райскую награду после смерти, Укроп был скептиком. Он знал, что после всех его мучений под ножом на кухонном столе, его не ждет ничего, кроме бесконечной темноты. Знал и был отчасти рад. Единственное — помимо сочувствия к семье, наверняка изнывающей от горечи потери — о чем он жалел, так это о том, что так и не почувствовал тепло другого цветка. Он не жалел о том, что, ради того, чтобы сохранить родительские души в спокойствии, не делал лишних движений в сторону других видов, да и в сторону своего вида тоже, но сейчас ему хотелось получить последний шанс, чтобы познать близость. Да и не по-рокерски как-то умирать девственником! Отстойно. Сдохнуть от людских рук, конечно, тоже так себе дело. Быть покромсаны на мелкие кусочки, и всё только потому, что он считается вкусным и полезным. Бред. Однако такова его судьба. Если быть честным, Укроп всегда презирал людей: они не могут жить просто так, им обязательно нужно что-то употреблять, они огромные, но не величественные, как, например, вяз, стоявший на краю их огорода, а жалкие. Поэтому самой крутой в их тусовке он всегда считал Крапиву –та ранила людей в ответ на любое нарушение личного пространства, оставляя ожоги. Но у него самого такой силы не было. Так что придется смириться с тем, что он обречен не просто умереть в руках людей, этих отвратительных существ, но и умереть, так и не исполнив ни одну из постыдных ночных фантазий, которым он предавался, когда родители и братик, и все их соседи спали. Укроп провел по лицу рукой, стараясь сменить ход мыслей на что-то более положительное, если что-то такое вообще может лезть в голову в таком месте, белом и лишенном хоть чего-то, за что мог зацепиться взгляд. Укропу вспомнилось, как безвременно почивший дядя как-то рассказывал, что у людей есть даже пытка такая — «Белая комната». Когда живое существо помещают в полностью белую, как следует из названия, комнату, одевают в белую одежду и кормят белой едой. Постепенно мозг начинает страдать от недостатка хоть чего-то, хоть какой-то информации, которую можно обработать, и существо сходит с ума. Укроп уже мог чувствовать это влияние. Возможно, тут играла роль и дурацкая качка, от которой начало тошнить. Он решил вернуться к мыслям о Крапиве. Стоило всё-таки преодолеть страх и начать за ней ухаживать. Эта девчонка, с копной зубчатых листьев на голове, с острым язычком, против которой ни один не решался идти, потому что эта-то оторва сначала щелкнет по носу своими длинными ногтями, а затем рассмеется в лицо, и ничего ей не сделать. Укроп не то, чтобы был влюблен в неё, скорее испытывал сильную привязанность, потому что росли неподалеку, с детства знакомы. Он помогал её выхаживать, когда какой-то маленький человек в приступе любопытства схватил ее за руку, едва не оторвав. И она к нему относилась вполне благосклонно, не тренируя на нем свое мастерство иронии и сарказма. Может и согласилась бы познакомиться, так сказать, поближе, потому что, насколько Укроп помнил, она считала, что близость среди друзей — это «настоящий рок», и ничего такого в этом нет. Если бы он не услышал ее рассуждения на эту тему, то ни за что не стал бы так фантазировать о Крапиве. Может, это то, что ему сейчас остается? Укроп горько вздохнул и положил руку на ширинку штанов. Пусть ему суждено погибнуть девственником, так хоть напоследок получит немного удовольствия. Он сжал пальцы и постарался подумать о выдающихся изгибах Крапивы. О том, как она шутливо и изящно проводила по своему телу в хвастливом жесте, как выгибалась, кладя одному из своих братьев подбородок на плечо. Он зажмурился, задерживая образы в голове, и решительно засунул руку в штаны. Сжал член, уплывая в свои фантазии. Вот он набирается смелости, и ночью они одни не спят — он кладет руки на ее крупную грудь, целует сосок, чувствуя, как он затвердевает под губами, прикусывает легонько, а в ответ сверху слышится стон, и чужая рука запуталась в косах, прижимая ближе. Острые ноготки царапают по скальпу. Он поднимает голову, а рукой идет вниз. Видит в глазах давней подруги согласие, но всё же дожидается кивка. Ведет по крутому бедру, оглаживая, поднимается по внутренней стороне бедра. Чувствует короткую дрожь в ответ на его движения. В голове стреляет идея, и он спускается ниже сам. Идея превращается в намерение, когда сверху слышится восторженный звук, а бедра раздвигаются перед ним, и у реального него, запертого в белой тюрьме, рука уже водит по стоящему члену. Но тут, к его огромной радости и не менее огромной неловкости, раздалось громкое шуршание. Отверстие сверху, через которое было видно только самый краешек голубого неба, приоткрылось, и рядом с Укропом рухнул кто-то еще. Этот кто-то тихо застонал — явно приземление не было особенно мягким, несмотря на отсутствие твердых частей в тюрьме. Укроп поспешно вытащил руку из штанов, надеясь, что гость будет слишком увлечен тоской по дому, и не заметит его положения. На голове у нового персонажа торчали длинные стебли, покрытые широкими трехраздельными листьями. Укроп никогда раньше не видел такого. Не то, чтобы он вообще видел много растений. Только те, что были неподалёку и в паре грядок от него — яркий Базилик, тихий Томат, ворчливая Свекла, разумеется, Крапива. А здесь кто-то новый для него, незнакомый. Он повернулся. — Привет, — глупо сказал Укроп, пораженный милейшей красотой его новой сокамерницы. У нее были большие и яркие зеленые глаза, совсем не как его блеклые гляделки; тонкий аккуратный нос, пухлые маленькие губы… Часть его мечт о крутой Крапиве, наполненной истинным рокерским духом, сейчас подменились фантазиями об этой принцессе. Это всё его ход мыслей виноват — вот уже добрые полчаса он размышляет об… этом. — Привет, — с улыбкой отозвалась девушка, вставая и поправляя задравшийся лиф длинного, в пол, платья. — Я Кинза. А как тебя зовут? — Укроп. Приятно познакомиться, — ответил он, подгребая одну ногу к груди, в смущении, стараясь прикрыться. — Взаимно, — снова улыбнулась прелестница, и с любопытством поинтересовалась: — Долго ты здесь? Чем занимался? — Да не так уж и долго вроде, только и успел подумать, что о семье и друзьях, — вздохнул Укроп, снова вспоминая маленького братика, стряхивающего с коротких еще веточек утреннюю росу. — О, — Кинза заметно погрустнела, — Моих дядю и тетю сорвали позавчера, а родителей вчера, — она присела рядом с Укропом, плечом прислонившись к его плечу, — Я надеялась, что успею смириться, привыкнуть к тому, что сижу на грядке совсем одна, но не успела. Теперь я тоже тут. — Сочувствую, — Укроп нерешительно дотронулся до ее предплечья, — Моего дядю сорвали недавно, тетя так кричала… Кинза положила голову ему на плечо и грустно вздохнула. — Я понимаю. Но больше всего мне больно оттого, что мы так молоды, — ее голос набирал силу, — мы не успели толком зацвести, еще столько всего можно узнать, столько всего можно совершить! Я мечтала быть модельером, делала платья для всей нашей большой семьи, но куда все это пошло! — она вскочила, и, размахнувшись, пнула стену тюрьмы, — Все к людям в тарелку, все им, наполнить желудки. Наша жизнь — не имеет никакого смысла. И сколько бы меня не убеждали, что попасть на стол должно быть за радость, в момент, когда у тебя отбирают родное существо, все уверения превращаются в мусор, — она, уже с меньшим задором, ударила кулаком прогнувшуюся стену, и села обратно к Укропу, не обращая внимания на его взгляд. А тот смотрел на нее в еще большем восхищении. Его впечатлило всё — от воинственных речей, с которыми он был полностью согласен, до изящной ноги, показавшейся и длинного разреза. Конечно, было немного неловко то, что он позволяет себя наслаждаться её прелестью — глазеть на высокий подъем стопы голых ног, на тяжело вздымающуюся грудь, облачённую в плотный насыщенно-зеленый лист с обрамлением в виде более светлого, на тонкую талию, которую так и хотелось обхватить руками — когда сама Кинза пышет столь близкой ему яростью по отношению к людям, к этим мерзким созданиям. Но он постарался не обращать внимания на свои глупые в такой ситуации желания, стоило, всё же, проявить уважение к той, кто вынуждена соседствовать с ним. — Я тоже так думаю. И почти так же сказал родителям, когда забрали дядю. Они со мной не разговаривали потом, — признался Укроп тихо, — хотя я видел, что им тоже совсем не кажется, что это наша великая миссия. Но они боятся сказать это во всеуслышание, им страшно принять это в душе… — … потому что тогда придется что-то с этим делать, — блестя глазами, закончила за ним Кинза. — О, спасибо, что хоть перед смертью я увидела одно понимающее существо! Укроп рассмеялся, потерявшись в ее широкой улыбке. — Вот ты, скажи, — она повернулась к нему, схватив его за руку, — что ты мечтал сделать до того, как умрешь? Теперь Укроп покраснел. В мыслях его крутилось только то, чем он занимался всего несколько минут назад, так бесстыдно, в надежде хоть в фантазиях найти успокоение. И как его мечтой было не умереть девственником! Смешно сказать. И он должен сейчас, в ответ на вопрос такой вдохновленной и смелой Кинзы, произнести такую ерунду. За кого она его примет? За извращенца, не иначе. Которым он и является. Но если скажет неправду, то тем более изведется муками совести. Да и врать он не умеет, она поймет. Тогда точно не будет с ним говорить. Нет, здесь выбор пусть и болезненен, но очевиден. Честность Укроп ценил гораздо больше, чем свою глупую ранимость. Да и что самое страшное произойдет? Она назовет его болваном и больше не станет разговаривать до того момента, как они окажутся в тарелке? — Кинза, — начал он, опустив голову и неловко вытаскивая руки из ее хватки, — не пойми меня как-то неправильно, но моей мечтой было, — он зажмурился, набираясь смелости, — не умереть девственником. Звук тишины, последовавший за этим, почти оглушил его. Укроп сцепил пальцы в замок, сжал зубы и принялся ждать. Он не надеялся ни на что иное, кроме громкой отповеди — потому что какой еще может быть реакция такой чудесной девушки на его слова. — Эй, — Кинза положила ему руку на колено, — в этом нет ничего такого ужасного, это тоже мечта. И если ты хочешь, — Укроп счастливо поднял голову и увидел покрасневшие щеки и прикушенную пухлую нижнюю губу, — если хочешь, то мы можем воплотить твою мечту прямо сейчас… — Как? — растерялся тот в ответ. — Сейчас? — он непонимающе заморгал, пытаясь поймать ускользающий взгляд Кинзы. — Нам обоим больше нечего терять, — та уставилась в сторону, все еще рдея щеками, — мы заперты здесь до самой смерти, обречены. Так почему бы и не насладиться последними моментами нашей жизни? — она легонько улыбнулась, все еще не отрывая взгляд от белого шелестящего материала. — Я… — начал Укроп, прерываясь. — Нет, стой! Сначала скажи, какая у тебя мечта? Что бы ты хотела сделать перед своей смертью? — он почувствовал себя чуть более уверенно, но тут же растерялся еще сильнее. Были ли ее слова искренним желанием? Хотела ли она того же? Или же это отчаянный рывок души, чувствующей дыхание смерти за своей спиной? — Я просто хотела любить и быть любимой, — Кинза наконец-то оторвала взгляд от белой стены, и посмотрела на Укроп, — это всё, о чем я мечтаю перед смертью, — она встала, делая несколько шагов в сторону, неловко поведя плечами, обхватывая их руками. — Я пойму, если ты откажешь, мы же всё-таки разные виды. Не пристало разным видам заниматься подобным друг с другом, — краснота так и не сходила с ее щек. — Эй, — Укроп тоже встал, — я всю жизнь живу не так, как говорит родня. Я заплетаю косы, делаю цепи, общаюсь с другими видами, и мне плевать, что говорят другие! — воскликнул он, осторожно разворачивая Кинзу лицом к себе. — Я всю жизнь не такой, зачем бы мне следовать каким-то глупым древним традициям перед смертью? — он положил ладонь на ее щеку, поглаживая мягким движением. Кинза приподняла голову, и они встретились глазами. — Но я хотел бы знать точно, что ты тоже этого хочешь. Скажи, ты правда согласна, — он запнулся, теряясь в её глазах, — заняться со мной любовью? — Да, я согласна, — тихо, но уверенно ответила Кинза, и первая потянулась ближе. Укроп почти благоговейно припал к ее губам. Всё его тело дрожало в предвкушении о исполнения своего единственного в данный час желания. Он приоткрыл рот, и проник языком, чувствуя ответные движения, оглаживающие верхний ряд его зубов. Провел вверх по ее плечам, и прижал это такое маленькое, по сравнению с ним, тело к себе, обнимая. Кинза подняла руки, ведя по его спине, и вплела пальцы в его волосы, заплетённые в косы. Они прижимались всё ближе друг к другу, и вот уже Укроп, оторвавшись от столь притягательных губ, ловит ртом такой внезапно горячий воздух, чувствуя снова собирающееся внизу живота тепло, чувствуя страстное желание, охватывающее тело. Он отстранился дальше, и дернул в стороны края своей майки, разрывая тонкую ткань листа. Она ему больше всё равно не понадобится, ни о каких приличиях на людском столе даже времени не будет думать, так что к черту всё! — К черту всё! — воскликнул он вслух, разрывая тонкую шнуровку на спине Кинзы, удерживающую её платье. Под ним оказались короткие шортики из темной зелени, к которым он было потянулся руками. Но Кинза только рассмеялась в ответ, и, с шаловливой улыбкой, опустилась перед ним на колени. Она накрыла его ширинку ладонью и сжала, совсем как он некоторое время назад. Однако ощущение нежных чужих рук давало гораздо большую реакцию, поэтому он почти сразу, через несколько легких движений, откинул голову на мягкую стенку и коротко простонал. Кинза прижалась улыбающимся ртом к его члену прямо через ткань, жарко выдыхая, проводя языком по скользкой материи. — Ты позволишь мне?.. — наигранно невинно произнесла она, отстраняясь и запрокидывая голову, положив одну руку на его бедро. Другая вертела в пальцах травяную цепь, которой он невероятно гордился. Укроп смог только поспешно закивать, не в силах дождаться решающего момента. Кинза уже в который раз улыбнулась, что очень нравилось Укропу, потому что эта улыбка ей невероятно шла, и разорвала пояс его штанов, одним движением стаскивая их вниз. Он мог только охнуть от неожиданности, как его полувставший член накрыла теплота пухлых губ. Кинза обхватила головку, осторожно втягивая, обводя языком дырочку уретры. В волосы её вплелись чужие пальцы, не направляя, а, скорее, давая поддержку. Кинза отодвинулась, глубоко вздохнула, унимая волнение, и приступила уже основательно. Она пропустила его глубже в рот, наслаждаясь пряным освежающим вкусом на языке. Обвела языком выпирающие венки, чувствуя, как он увеличивается прямо во рту, как упирается в небо, как приходится расслабить горло. Кинза как можно более уверенно заглотила, пропуская глубже, стараясь все также широко обводить языком. Головка надавила на небную занавеску, проезжаясь к стенке ротоглотки. Кинза чувствовала, как воздух не может проникать в организм, но была впервые за свою жизнь настолько рада тому, что он ей даже не нужен. Она только приподняла тяжелую плоть языком прижимая к нёбу, и соскользнула, с громким влажным звуком выпуская изо рта. Подняла голову, ловя восторженный взгляд Укропа, который не мог сдержать стоны, и мягко поглаживал ее по макушке, чудом сдерживаясь от того, чтобы надавить. Кинза улыбнулась его выдержке. — Тебе не обязательно так старательно держать себя в руках, — улыбнулась она, скользя рукой по его полностью вставшему члену, — я выдержу. — Не хочу причинить тебе вред, — хрипло прозвучало ей в ответ, на что она резко провела языком по всей длине, и скользнула ниже, заглатывая яйца, перекатывая их во рту, уткнувшись носом в основание члена, обмирая от смеси пряности и мускуса. Укроп громко простонал, рефлекторно двигаясь вперед, навстречу жадному и жаркому рту, но сдержал себя на середине движения. Он пообещал себе, что не посмеет потерять контроль, ни за что. Как бы хорошо он себя не чувствовал, когда этот юркий язычок проводит по местечку в основании члена и когда проходит по линии вены на члене. Укроп простонал в очередной раз, уже привыкая к звукам своих стонов, но желая услышать и чужие. Он подхватил Кинзу за подбородок, касаясь головкой члена её губ, но не позволяя захватить его, на что получил наигранно обиженное выражение лица. Потянул ее вверх, чтобы поцеловать снова, крепко прижимая к себе, чувствуя на губах и языке свой вкус. Теперь он мог отчасти понять людей — это действительно было вкусно. Но стоило всё-таки подумать о партнерше. Укроп аккуратно обхватил ее груди, и сжал, помещая сосок между пальцев, чтобы ему досталось особенное давление по сторонам. Кинза тихо простонала в ответ, прикрыв глаза. Он вспомнил свои мечты о Крапиве, и решил применить здесь похожую технику. Обводя широкими мазками языка соски, всасывая и дразня кончиком языка, аккуратно прикусывая зубами. — Постой, — вдруг остановила его та. — Что такое? Я сделал что-то не так? — с ужасом спросил Укроп. — Нет, — Кинза смущенно отвела взгляд и в который раз покраснела. — Тебе нужно кое-что знать, — она замешкалась, обнимая себя за плечи, скрывая руками грудь, еще блестевшую от слюны Укропа. — Хорошо, и что же? — он нетерпеливо поторопил ее, не желая упустить атмосферу. — Видишь ли, — она остановилась, глубоко вздыхая, — еще меня зовут Кориандр. Укроп растерялся. — Я не понимаю. Она взяла его руку и прислонила к своему паху. Укроп вздрогнул, почувствовав там то, чего не ожидал. В его голове сотня мыслей пронеслась за секунду: как он не заметил раньше? Был слишком увлечен собой и теми ощущениями, которые ему дарили? Как ему ясно показать, что это не имеет значения? Как сделать все правильно, не обидев Кинзу? Он встряхнул волосами и мягко сжал выпуклость на ее шортиках, провел по всей длине и улыбнулся: — Это ничего не меняет, — он нырнул рукой за пояс шорт, чтобы прочувствовать тяжесть чужой плоти кожа к коже. Было даже приятно, очень. Ему понравилось, двигая запястьем, проходить по длине, оглаживать большим пальцем головку, в то время как другая рука за плечи прижимает хрупкое тело к нему. И шеи касаются губы и тяжелое дыхание Кинзы, наполненное тихими полустонами. Как будто она не решалась застонать во весь голос. Но Укроп решил, что обязательно услышит ее, во всей красе. Он отстранился, улыбаясь, и показательно поднес ладонь к лицу. В ноздри его проник резкий запах, который он вдохнул полной грудью — он был специфическим, но именно это и делало его особенным. Наблюдая, как Кинза, широко раскрыв глаза и прикусив губу, следит за его действиями, он облизал пальцы широким движением и погрузил их в рот, наслаждаясь ярким свежим вкусом и удостоверяясь, что на них достаточно вязкой слюны. Он знал теорию, в их компании ходило множество слухов, самые достоверные их которых добывала Полынь, через своих друзей, одним из которых был домашний цветок. Дикость, конечно — позволить посадить себя в людском доме, зато информации о жизни этих самых мерзких существ приносил этот Каланхое достаточно, еще и махал хвастливо своими сочными толстыми листьями. Укроп с чмоканьем вытащил пальцы изо рта. — Давай, иди ко мне, — он сел, прислонившись к шуршащей стене. Кинза нерешительно замялась, но плотные шортики давили на стоящий член, поэтому она решительно разорвала ткань, обнажаясь полностью. Она вздохнула и аккуратно присела к нему на колени. Их вставшие члены оказались совсем рядом вдруг с другом, чем воспользовался Укроп, обхватывая оба влажной ладонью, двигая в такт биению собственного сердца. Напротив его лица оказались маленькие груди Кинзы, поэтому он вернулся к ним, с чмоканием всасывая сосок вместе с ареолой. Она коснулась его затылка, прижимая ближе, звуками давая понять, что не стоит останавливаться. Но Укроп остановился. Ему хотелось сделать кое-что большее. Но сначала стоило узнать мнение партнерши. — Кинза, — сказал он, отрываясь от её груди, — Ты готова пойти до конца? Кинза улыбнулась, и потянулась к нему в поцелуй. После нескольких секунд короткой эйфории сплетения языков, она оторвалась и сказала: — Да. — Хорошо, — Укроп серьезно кивнул. — Тогда тебя нужно подготовить. Чтобы не больно было. Он вернул пальцы, раньше обхватывающие их члены, в рот, упиваясь смесью вкусов и запахов, и тщательно их облизал, а после — завел позади Кинзы, придерживая ту другой рукой посередине спины. Она прогнулась, шумно выдыхая, когда их члены соприкоснулись, и оперлась ладонями в шаткую стену за спиной Укропа. Он не мог видеть, как зажмурились ее глаза в беспокойстве, не мог почувствовать, как напряглись мышцы. Укроп прикоснулся влажными пальцами к колечку мышц, медленно и аккуратно проникая указательным. Повернул запястье, ощупывая гладкие стеночки, и добавил второй палец, с трудом втискивая его рядом с первым. Теперь напряжение в мышцах Кинзы было очевидно. Ее предплечья над его плечами подрагивали, но лицо она спрятала у его уха, глубоко дыша. Укроп осторожно ввел пальцы дальше, достигая простаты, и осторожно массируя ее. Ответ на его действия не заставил себя долго ждать. Кинза прогнулась в спине, хватая ртом воздух, и громко застонала. Укропу очень понравился ее голос, такой мягкий и нежный, приятный на слух. Самое-то, чем нужно насладиться перед смертью. Он продолжал легкий массаж, одновременно проникая третьим пальцем и поворачивая запястье, чтобы потом Кинзе ни в коем случае не было больно. — Достаточно, — со стоном-всхлипом прошептала ему на ухо Кинза. Она подняла голову и посмотрела в его глаза. На ее глазах были слезу, и Укроп почувствовал, как ужас накрывает его с головой, — Мне никогда еще не было так приятно, — продолжила она, утирая скатившуюся по щеке слезинку. — Хорошо, — ответил Укроп, аккуратно вытаскивая пальцы и выдыхая с облегчением. «Хорошо», — подумал он, обтирая руку о бедро и давай Кинзе время устроиться поудобнее на его коленях. Но она его удивила. Завела руку за спину и, обхватив твердый член Укропа, пристроила его к своей дырочке. И почти тут же, не давая тому возмутиться, медленно насадилась до основания. — Зачем? — прошептал Укроп, сцеловывая слезинки с щек Кинзы. Но та только упрямо сжала губы, игнорируя его руки на своей талии, старающиеся удержать от движений, и приподнялась немного, чтобы снова насадиться полностью. В этот раз ее тело выгнулось, на широко распахнувшихся глазах высохли слезы, а с губ сорвался полноценный громкий стон. Укроп довольно улыбнулся. Он услышал то, что хотел, и услышит еще не раз прямо сейчас. Он обхватил тонкую талию Кинзы плотнее, и вскинул бедра, вбиваясь снизу в быстром темпе. Кожа шлепала о кожу, Кинза выгибалась, подставляя тело под жадные поцелуи Укропа, всхлипывая в экстазе и выдыхая его имя. — Укроп! Так хорошо! — воскликнула она, когда тот на секунду прервал толчки, вытирая со лба выступивший пот. — Да, да, да! — кричала она, запрокидывая голову, смотря на маленький кусочек голубого неба на потолке. — Сильнее! Еще! — стонала она, тут же припадая в поцелуе к губам Укропа. Тот молчал, стараясь держать ритм, чувствуя приближение оргазма, уже почти накатывающего, вот-вот. Он накрыл рукой член Кинзы, подстраивая движение по всей длине под ритм толчков, удостаиваясь еще одним громким стоном. Кинза, в последний раз громко вскрикнув, кончила, оросив живот Укропа своей светло-зеленой спермой. Укроп замедлил фрикции, проникая все также глубоко, обхватив Кинзу одной рукой за талию. Другой — прижал ее голову к плечу, вплетая пальцы в волосы. С его губ сорвалось тихое: — Люблю… А сам он сорвался в оргазм. *** Они так и сидели, прижавшись друг к другу, Кинза на коленях у Укропа. Пятачок неба вверху пропал, засветило электрическое солнце. Они крепче обхватили друг друга, стараясь прочувствовать всем телом последние моменты вместе. Еще чуть-чуть — и они больше никогда не увидятся, еще чуть-чуть — и они оба пойдут на корм отвратительным человеческим монстрам, еще чуть-чуть — и их обоих нашинкуют в мелкие кусочки и месиво сока. — Я люблю тебя, — прошептал Укроп, видя, как окошко над головой становится все больше, и в него проникает огромная кожистая ветка. — А я люблю тебя, — Кинза старалась держаться, не плакать, но ее голос все равно дрожал, — Прощай… Кожистая ветка схватила ее поперек живота и потянула вверх. Укроп хватался за ее ладони из последних сил, но не смог удержать. Он упал на колени посреди своей тюрьмы, белой и одинокой. И горько заплакал. Его последнее желание было исполнено, и, он надеялся, что исполнилось и желание Кинзы. *** — Что-то кинза сегодня дохлая какая-то, — сказал женский голос, — ты посмотри, как висит. — Укроп, я тебе скажу, не лучше, — ответил другой женский голос, — хотя нет, еще вроде держится молодцом.